Так и в этом случае. Ни юридические формальности, ни банальная справедливость их не смущали, так, бывший комиссар Конвента, Клод Жавог был схвачен в районе далеком от Гренельского лагеря, в кафе, куда пришел поужинать. Так как при обыске в его кармане нашли перочинный ножик, то в протоколе задержания тут же сделали запись - «схвачен с оружием в руках!» Бред? Верно! Но эта деталь означала смертную казнь и стоила Жавогу жизни…
Народ уважал этого человека, он был идейным человеком, не озверелым палачом, не вором, и когда Жавога в числе прочих якобинцев везли на казнь, в толпе зашумели: - Куда их? За что?!
А когда в толпе какой-то человек осмелился сказать: - За что, что он был за нас, за народ… - в ответ на это конвойный офицер рассек ударом сабли лицо дерзкого санкюлота.
44. Исчезновение Луизы. Долгие годы одиночества.
Норбер искренне считал Луизу своей женой «перед Богом», это моральное обязательство было в его глазах выше церковного обряда. Разве суть в штампе?
Так считали многие республиканцы. Сначала ему показалось, что молодая женщина также безразлично относится к идее официального брака, как и он сам, и лишь через несколько месяцев понял, что жестоко ошибся. Луиза де Масийяк, в отличие от господина де Бресси уже не слишком верила в возможность возвращения старого порядка и статуса дворянства, поэтому она желала официально стать «гражданкой Куаньяр», её угнетало, отчего он не предлагает ей это решение, намёки и размолвки на этой почве стали нередки. Поглощенность любимого общественной жизнью и опасным делом, которого сердцем не могла понять и разделить, лишь вызывало у молодой женщины чувство легкого раздражения. Часто оставаясь одна, она ощущала себя ненужной и брошенной. Её болезненное неприятие и ужас вызывали открыто высказываемые им взгляды и люди, которых он считал товарищами, у него же вызывали невольную неприязнь те черты её воспитания и привычки, которые создала аристократическая среда. На расстоянии, при редких романтических встречах эти различия не казались такими ощутимыми. Однако, едва не потеряв его навсегда 9 термидора, она тяжело переживала долгие месяцы заключения Норбера в 1795 году, постоянно навещая его в тюрьме. Страстное примирение после амнистии в октябре сменилось новыми обидами и непониманием со стороны Луизы. Характер молодой женщины как, оказалось, состоял не из одной лишь мягкости и нежности, привычное воспитание всё чаще брало верх... Май 1796 года… - То, что ты якобинец, это мне еще ничего, - заявила она как-то, - потому что я знаю это и в то же время, будто не верю. Ты добрый, милый, совсем не грубый, не свирепый, как все они... Но другие, эти лохматые парни в красных колпаках мне органически чужды, враждебны, страшны!
А ваш Лавале? Чудовище! Серьга в форме крошечной гильотины, это что такое?! Не моргнув глазом, он говорит такие ужасные вещи, а этот жестокий тост вчера за столом: «Пусть бы у всех аристократов была одна голова на всех, чтобы ее можно было снести одним ударом гильотины!» И это он в моем присутствии! Это возмутительно, наконец! Он еще беззаботно улыбается при этом и глаза такие чистые, невинные, бр-р! Норбер… я стараюсь не вспоминать об этом, но он напомнил мне кошмарную сентябрьскую ночь в Аббатстве и того кровожадного санкюлота, едва не убившего меня и моих близких …Да замолчи же наконец, я не могу слышать спокойно эти ужасные песни в своем собственном доме!» Норбер поднял голову от письма, перестав беззаботно мурлыкать «Ca ira!», улыбка сошла с его губ, он слегка нахмурился: - Во-первых, Жак Арман, «тот кровожадный санкюлот» погиб во время последних народных волнений в мае 95-го, во-вторых, петь «Боже, храни короля!» ты всё равно меня не заставишь, в-третьих, милая, не клевещи зря на Жозефа! Поверь, он куда добрее и мягче меня, и наконец, в-четвертых, - чёрные глаза провокационно и лукаво засверкали, - авторство этого тоста принадлежит мне, этот тост родом из 93 года, так вдохновила меня жестокость шуанов Майенна! - Что?! Как ты мог такое придумать! А как же наши чувства, как же я? Я и моя семья, мы тоже «из этих», значит и нас... и меня тоже…на фонарь?! - Научись не принимать всё это на свой счет, любимая. Луиза распрямилась: - Значит, я должна забыть о своем происхождении? Боюсь, это будет не так просто, как тебе кажется! - А я и не думаю, что это просто. Но ты должна попробовать, если тебе действительно дороги наши отношения. Тебе мерзок «ужасный якобинец»? Отлично! И мне весьма неприятно видеть в тебе вздорную и надменную аристократку... роялистку, а не только лишь любимую женщину, за которую я без колебаний отдам жизнь! Луиза окончательно встала в позу: - Ах, вот как ты, в самом деле, думаешь обо мне? Норбер бросил перо: - Милая, кажется, ты твердо решила поссориться? Могу я узнать, зачем? - Это твои слова постоянно задевают и больно ранят меня, Норбер. Норбер отодвинул свой стул от стола движением ноги: - Прости меня, малышка, прости и не дуйся на бестактного дикаря, подойди, сядь ко мне на колени, вот так. Кстати, вечером к нам снова зайдет «этот ужасный» Лавале и очень прошу тебя, Лулу, обращайся с ним просто и вежливо, версальского этикета тут и так не требуется.. Смягчившаяся было Луиза, снова посмотрела на него косо: - Ты считаешь, что у меня скверные манеры? Графиня де Масийяк недостаточно воспитана, чтобы говорить с санкюлотами? - Ну что ты, любимая, - Норбер взял тон сдержанной иронии, - где мне плебею учить тебя. Манеры у нас по части аристократов.. Луиза фыркнула как рассерженная кошка и вскочила с его колен: - Так кто же из нас хочет поссориться? Приход Лавале очень вовремя прервал выяснение отношений. За столом Луиза держалась напряженно-скованно, ее простота и вежливость были так чрезмерно подчеркнуты, так что даже Лавале, неискушенный в светских манерах почувствовал это. Поэтому желание подольше посидеть испарилось у него весьма быстро. Окончание вечера грозило стать неприятным и для Норбера, искренне обиженного за товарища и для Луизы, убежденной, что быть еще более любезной «с этими людьми» она не сумеет. Норбер сознавал, кому обязан неприятным изменениям в их отношениях, начинавшихся так феерически. Чем чаще Луиза гостила у дяди с семьей, тем больше недовольства и претензий предъявляла потом. В присутствии Норбера де Бресси был любезен и вежлив, но что он говорил племяннице, когда его не было рядом? Был ли де Бресси до конца искренен с ним? - Волчья кровь!- мрачно вырвалось у него сквозь зубы, когда за Лавале закрылась дверь. - Что?, - в лице молодой женщины он увидел недоумение. - Вашей расе господ не важна ни искренность чувства, ни лучшие намерения, нет, ничто не имеет значения, они всегда тебе напомнят, «ты иной», «не такой, как они, ниже и хуже, не их общества, живая грязь! Даже звери не откусят руку, которая защищает и ласкает их! - вырвалось обиженно и оттого особенно резко. - Так и я волчица?! - в возмущении Луиза впервые повысила голос, - мы все волки? А кто вы, ваши товарищи – «воплощенное всепрощение? Может, ваши якобинцы добры и милосердны? А эта жестокая надпись… ужасная татуировка у тебя на руке?! Ну надо же! «Святая Гильотина – спаси Отечество!» Ну и компания, у Лавале серьга в виде гильотины, у тебя это... При взгляде на эту татуировку мне всё чаще кажется, что у тебя совсем нет сердца! Ты не один раз спас жизнь мне и моей семье, и… я догадываюсь, что не только нам… всё так. Эта страсть, поцелуи и ласки, эти добрые глаза…с одной стороны и эти жестокие идеи и речи с другой…Что же в тебе правда, а что обман?! Этого я так и не поняла за два года,… я люблю моего заботливого и доброго Норбера, каким тебя вижу дома, но революционер, якобинец Куаньяр мне непонятен и страшен! Ты и твой любезный Лавале… Et savez-vous que vous etes terrible avec votre air innocent! (фр. «А знаете ли, вы ужасны с вашим невинным видом!») Ее синие глаза, обычно спокойные и нежные, теперь зловеще сверкали едва не враждебностью. Норбер молча, сжав зубы, смотрел на нее и медленно, запинаясь, произнес, наконец: - Мы.. должны остановиться… и успокоиться, Лу. Остановись.., не продолжай.., прошу тебя. Тебе удалось причинить мне боль…, но поверь, злобы во мне нет,… я всё равно люблю и прощаю тебя. Успокойся и подумай. А эту татуировку я сделал еще в 93-м во время миссии в Майенн, тогда их делали многие…Шуаны там получили всё, что заслужили, поэтому я не раскаиваюсь в том, что сделал её…Сегодня я переночую у Пьера. А повод для беспокойства у Норбера был, чутьё как всегда не подвело бывшего агента Общественной Безопасности. В ушах Луизы еще звучали слова дяди, заменившего ей отца, Этьена де Бресси, она все время вспоминала их последний разговор, касавшийся Норбера: - …Это жестокий и холодный человек, пусть и не лишенный своеобразного дикарского благородства. Вспышке его страсти к тебе все мы обязаны свободой и жизнью, но не строй себе иллюзий о глубине его чувства, девочка. Эти люди фанатики идеи, они не умеют любить, их единственные богини – Свобода, Револ