воем происхождении? Боюсь, это будет не так просто, как тебе кажется! - А я и не думаю, что это просто. Но ты должна попробовать, если тебе действительно дороги наши отношения. Тебе мерзок «ужасный якобинец»? Отлично! И мне весьма неприятно видеть в тебе вздорную и надменную аристократку... роялистку, а не только лишь любимую женщину, за которую я без колебаний отдам жизнь! Луиза окончательно встала в позу: - Ах, вот как ты, в самом деле, думаешь обо мне? Норбер бросил перо: - Милая, кажется, ты твердо решила поссориться? Могу я узнать, зачем? - Это твои слова постоянно задевают и больно ранят меня, Норбер. Норбер отодвинул свой стул от стола движением ноги: - Прости меня, малышка, прости и не дуйся на бестактного дикаря, подойди, сядь ко мне на колени, вот так. Кстати, вечером к нам снова зайдет «этот ужасный» Лавале и очень прошу тебя, Лулу, обращайся с ним просто и вежливо, версальского этикета тут и так не требуется.. Смягчившаяся было Луиза, снова посмотрела на него косо: - Ты считаешь, что у меня скверные манеры? Графиня де Масийяк недостаточно воспитана, чтобы говорить с санкюлотами? - Ну что ты, любимая, - Норбер взял тон сдержанной иронии, - где мне плебею учить тебя. Манеры у нас по части аристократов.. Луиза фыркнула как рассерженная кошка и вскочила с его колен: - Так кто же из нас хочет поссориться? Приход Лавале очень вовремя прервал выяснение отношений. За столом Луиза держалась напряженно-скованно, ее простота и вежливость были так чрезмерно подчеркнуты, так что даже Лавале, неискушенный в светских манерах почувствовал это. Поэтому желание подольше посидеть испарилось у него весьма быстро. Окончание вечера грозило стать неприятным и для Норбера, искренне обиженного за товарища и для Луизы, убежденной, что быть еще более любезной «с этими людьми» она не сумеет. Норбер сознавал, кому обязан неприятным изменениям в их отношениях, начинавшихся так феерически. Чем чаще Луиза гостила у дяди с семьей, тем больше недовольства и претензий предъявляла потом. В присутствии Норбера де Бресси был любезен и вежлив, но что он говорил племяннице, когда его не было рядом? Был ли де Бресси до конца искренен с ним? - Волчья кровь!- мрачно вырвалось у него сквозь зубы, когда за Лавале закрылась дверь. - Что?, - в лице молодой женщины он увидел недоумение. - Вашей расе господ не важна ни искренность чувства, ни лучшие намерения, нет, ничто не имеет значения, они всегда тебе напомнят, «ты иной», «не такой, как они, ниже и хуже, не их общества, живая грязь! Даже звери не откусят руку, которая защищает и ласкает их! - вырвалось обиженно и оттого особенно резко. - Так и я волчица?! - в возмущении Луиза впервые повысила голос, - мы все волки? А кто вы, ваши товарищи – «воплощенное всепрощение? Может, ваши якобинцы добры и милосердны? А эта жестокая надпись… ужасная татуировка у тебя на руке?! Ну надо же! «Святая Гильотина – спаси Отечество!» Ну и компания, у Лавале серьга в виде гильотины, у тебя это... При взгляде на эту татуировку мне всё чаще кажется, что у тебя совсем нет сердца! Ты не один раз спас жизнь мне и моей семье, и… я догадываюсь, что не только нам… всё так. Эта страсть, поцелуи и ласки, эти добрые глаза…с одной стороны и эти жестокие идеи и речи с другой…Что же в тебе правда, а что обман?! Этого я так и не поняла за два года,… я люблю моего заботливого и доброго Норбера, каким тебя вижу дома, но революционер, якобинец Куаньяр мне непонятен и страшен! Ты и твой любезный Лавале… Et savez-vous que vous etes terrible avec votre air innocent! (фр. «А знаете ли, вы ужасны с вашим невинным видом!») Ее синие глаза, обычно спокойные и нежные, теперь зловеще сверкали едва не враждебностью. Норбер молча, сжав зубы, смотрел на нее и медленно, запинаясь, произнес, наконец: - Мы.. должны остановиться… и успокоиться, Лу. Остановись.., не продолжай.., прошу тебя. Тебе удалось причинить мне боль…, но поверь, злобы во мне нет,… я всё равно люблю и прощаю тебя. Успокойся и подумай. А эту татуировку я сделал еще в 93-м во время миссии в Майенн, тогда их делали многие…Шуаны там получили всё, что заслужили, поэтому я не раскаиваюсь в том, что сделал её…Сегодня я переночую у Пьера. А повод для беспокойства у Норбера был, чутьё как всегда не подвело бывшего агента Общественной Безопасности. В ушах Луизы еще звучали слова дяди, заменившего ей отца, Этьена де Бресси, она все время вспоминала их последний разговор, касавшийся Норбера: - …Это жестокий и холодный человек, пусть и не лишенный своеобразного дикарского благородства. Вспышке его страсти к тебе все мы обязаны свободой и жизнью, но не строй себе иллюзий о глубине его чувства, девочка. Эти люди фанатики идеи, они не умеют любить, их единственные богини – Свобода, Революция и Республика и только этим богиням они пожертвуют всем. Пойми же, совместная жизнь резко отличается от романтических встреч. Ты боишься санкюлотов, нервно замираешь, увидев рядом типов в красных колпаках с кокардой? Тебе неприятны его товарищи-якобинцы, бывшие депутаты Конвента, бывшие агенты Общественной Безопасности и бывшие члены Революционного Трибунала? Но ведь он один из них и полностью разделяет их идеи. . Ты не сможешь преодолеть ужаса и отвращения к его убеждениям и он никогда не простит тебе этого! Не поймет, не пожалеет и не простит, твои нежные чувства разобьются об это бронзовое сердце! Я могу услышать возражения. Он не такой? Тогда почему он с ними? Что я слышу от тебя? Он добрый, ласковый, он любит тебя? С ним можно приятно и интересно говорить о философии, литературе, истории и многом другом? Вполне возможно, но как бы иначе он и мог привлечь такую утонченную девушку, как ты? У вашей совместной жизни с ним мог быть шанс, если бы он еще тогда, летом 94-го устранился полностью от политики и хотя бы попытался жить, как частное лицо. Но у него таких планов не было. Ты любишь его и потому пристрастна, и всё-таки, он революционный фанатик, дочка, ты сама видела, что гибель Робеспьера, Сен-Жюста и прочих... он долго переживал как личную трагедию, у него был вид человека, у которого враги вырезали всех близких и захватили саму страну... Гнев, боль и ненависть оживили его и подняли на новую борьбу, теперь уже не только против сторонников короля, но и против этих "новых республиканцев", против режима Термидора и Директории... Всё это не обещает тебе тихой, безопасной и мирной совместной жизни с этим человеком. Как тут думать о будущем, о ребенке? Он готов умереть, уверен, что точно знает почему и за что, но разве он при этом подумал о тебе? Такой образ жизни могла бы разделить какая-нибудь новая Теруань де Мерикур, но не дочь графа де Масийяк... Я не в состоянии забыть, что этот «добрый и нежный» кавалер в 1793 и 1794 легко подписывал сотни смертных приговоров роялистам, дворянам, людям нашего с тобой круга, он же был агентом Комитета Общественной Безопасности и руководил арестами здесь, в Париже… и это тоже правда. Ты знаешь, я ему не враг, во мне нет ни ненависти, ни отвращения к нему, он спас всем нам жизнь, но я стараюсь быть беспристрастным. Куаньяр добрый?! Побойся Бога, дочка! У тебя наивная и чистая душа! У него свои особые, революционные, языческие понятия о добре и зле, о справедливости. От его решений слетело с плеч немало голов...и поверь, он не мучается воспоминаниями и рефлексией по этому поводу не страдает. Тигр тоже умный и красивый хищник, но лучше любоваться им с почтенного расстояния!.. В своих письмах де Бресси также твердил о том же..К несчастью Норбер не узнал вовремя об этом… После этой истории наступило примирение и временное затишье. Норбер снова рискуя, дерзко возобновил подпольное издание враждебной новому правительству газеты. Последняя ссора произошла в мае 1796 года прямо накануне его нового внезапного ареста по делу заговора Бабёфа во имя Равенства. Сидя перед зеркалом, Луиза задумчиво расчесывала длинные русо-золотистые волосы: - Любимый, мне надоело скрываться под чужой фамилией, согласись, «гражданка Куаньяр» звучит куда лучше, чем какая-то фальшивая «гражданка Дюпон?