Я не чувствую к нему ненависти, с ним самим обошлись здесь крайне жестоко и не желаю ему смерти и всё-же... Как он может после этого посещать наш дом? Неужели у него совсем нет сердца?!
Кажется, даже эти революционеры... эти якобинцы должны это понимать... Декрета отменяющего всякие человеческие чувства я не знаю... Да разве такие, как он, привыкшие спокойно отправлять людей на гильотину способны сами испытывать страдания или любить?!» Розели вспомнил последнюю сцену в кабинете комиссара, нет, всё намного сложнее, но промолчал. К чему? Она всё равно не поймет. При редких встречах с Куаньяром взгляд Марии метался, и она опускала глаза. Конечно, к счастью объясняться не придется, Норбер и сам понял всё. В её присутствии теперь он держался напряженно, несколько раз, она ловила на себе эти неуверенные, почти умоляющие взгляды, иногда на секунды и он отводил глаза. Норбер показал всем видом, что ему искренне жаль, он понимал, что участь заговорщицы больно ранила чувства ее сестры, но не произнес ни слова на эту острую для всех тему, показал, что не мог поступить иначе и ни в чем не раскаивается. Осторожно приоткрыть свои чувства Розели, не теряя достоинства революционера и якобинца, у него вполне получилось, но как говорить с женщиной, с Марией, какие подыскать слова, чтобы она поверила в его искренность, он не знал.
Взгляд Марии отражал страх и словно обвинял: « Как можно быть таким бесчувственным?! Ни одного слова раскаяния...» Розели тяжело облокотился о край стола:
- «Фанфароны, не думающие о последствиях!, - и взглянув на удивленную Марию продолжал, - это я об авторах злосчастной прокламации, они угрожали якобинцам кровавой расправой и нападением на городскую тюрьму, если содержащиеся там роялисты не будут освобождены. Они добились лишь того, что вызвали у них вспышку ярости, уже идут показательные процессы. Д ,Эспаньяк лишь погубил тех, кого хотел спасти.
Они забыли, что опасности и угрозы лишь ожесточают якобинцев, но не пугают их. Когда в июле 1792-го герцог Брауншвейгский издал необдуманно-опасный манифест, в котором угрожал якобинцам свирепейшими карами в случае, если хоть один волос упадет с голов августейшего семейства, то чем ответили на вызов якобинцы? Штурмом Тюильри и арестом всей королевской семьи! Мстительные тупицы, эти господа лишь озлобляются и мстят, но ничему не учатся, а значит движение роялистов рано или поздно обречено! Понимаешь, что это значит?» Но девушка всё думала о своём. Еще совсем недавно ей казалось, что она влюблена в Норбера. Как он мог быть таким жестоким сейчас? Значит, его прежняя деликатность и мягкость были ложью?
Мария никак не могла этого понять, для этого она была слишком женственна, ее чувственному складу ума были недоступны холодные доводы логики, в особенности логики Революции, подчинявшей себе поведение Куаньяра... Она не смогла промолчать: - « Знаешь, Арман, никогда не встречала раньше таких людей, он добр и свиреп одновременно, и одно не перечеркивает другого. Как это может быть?
С одной стороны, если бы комиссаром остался Мэнье, нас обоих бы уже не было в живых. При Мэнье отправляли на эшафот даже 14-летних вместе с родителями, а он категорически запретил это варварство.. С другой стороны судьба Элен, шуаны, вандейцы и активные представители местных роялистов, уже казнены больше 500 человек... А ты что думаешь?», - Мария смотрела на брата так, словно искала моральной поддержки, - человек жесток или добр по ситуации, но честен в любом случае, и это как? Можно ли его понять? Как можно быть столь привлекательным и страшным одновременно? Я сейчас не о внешности, ты понимаешь? Его проще страстно любить или бешено ненавидеть, а вот сохранить равнодушие это вряд ли...» Доктор Розели задумчиво пожал плечами:
- «Сейчас в тюрьме ожидают казни почти около тысячи человек, треть уже казнены. Роялисты из списка д Эспаньяка и шуаны также обречены, «добрый Норбер».. как ты еще недавно называла его, расписался в акте. И учитывая диверсии, жестокие убийства якобинцев и бешеное сопротивление новой власти казни эти будут продолжаться». Мария грустно смотрела на Розели и заметно сникла:
- « Наверное, я скверная сестра и дурной человек, после казни Элен я должна бы люто ненавидеть его, желать ему смерти, страшной смерти, а ненависти во мне так и нет... скорее горечь, страх и отчуждение, я уже никогда не смогу относиться к нему по-прежнему...» Она прижалась к плечу брата, а он гладил ее по волосам, как ребенка.