- «Понимаю. Наши умеренные роялисты и те для них «революционеры»...»
Лапьер выразительно кивнул: - «Всё так. Скажу тебе больше, в марте-июне этого года я был в Петербурге... но не требуй ответа, зачем. После казни Капета, их императрица придумала для всех французов, проживающих в России или желающих въехать, особую клятву, текст которой надо произносить публично. Ее смысл в том, что каждый француз должен поклясться в верности монархическому принципу и династии Бурбонов и соответственно расписаться в ненависти к республиканским принципам и идеям Революции... Иначе...»
Тут Норбер не выдержал и прервал его, сделав нервный жест: - «Пытки в застенках тайной полиции с целью выяснить причину присутствия на территории империи? Трибунал и казнь?»
Это мрачное предположение казалось ему единственно возможным.
Лапьер беззвучно рассмеялся и отрицательно качнул головой: - «Как ни странно, нет. Всё обходится без крови, революционер, как нежелательное лицо, высылается за пределы империи в строго установленные сроки. Разумеется, будет хуже, если он попытается скрыться и остаться в стране вопреки воле ее властей. Но чаще всего, такого не бывает...»
- «Английский, испанский, итальянский, немецкий, но не знал, что ты говоришь еще и по-русски...»,- Норбер не смог сдержать уважительного удивления, - какие таланты на службе Революции, а они рисуют нас полуграмотными недоучками и неудачниками...»
Лапьер лишь отмахнулся: - «Нет, я не знаю по-русски. Просто в России все аристократы, чиновники и вообще, каждый хорошо образованный человек знает французский так, будто он родился в Нанте или в Лионе, а не в Петербурге или в Москве. Поэтому ни малейших трудностей в этом отношении у меня не возникло. Я считался эмигрантом, спасшимся от «ужасов» революции... да-да, не слишком удивляйся, не все 100% наших эмигрантов принадлежат к дворянству. Чтобы быть в сегодняшней России хорошо принятым, французу можно не быть аристократом, но крайне важно быть роялистом, как они выражаются «защитником Трона и Алтаря. Вот собственно и всё...»
- «И вот еще... Выходит, тебе, чтобы остаться в Петербурге, всё-таки пришлось приносить клятву в верности старому режиму и в ненависти к Революции?», - Норбер не смог не задать этот вопрос.
- «А то, друг. С фигой в кармане, разумеется, сам должен это понимать. И не один я был такой «нехороший парень», сам понимаешь. По-человечески всё это крайне неприятно, а что делать, если надо? К тому же, злостному нарушителю сей клятвы грозило какое-то жестокое наказание...Может даже действительно казнь... А что делать, брат? Уже поздно, Норбер, надо отдыхать, нам завтра предстоит инспекция в местную тюрьму, взглянуть на результаты бурной деятельности нашего предшественника нужно непременно. Говорят, он был неадекватно жесток, возможно, кого-то еще удастся спасти». В сопровождении вооруженной охраны Лапьер и Куаньяр приехали в Майенн, второй по величине город одноименного департамента и посетили местную тюрьму.
К комиссарам поспешил присоединиться местный председатель революционного комитета Франсуа Ленуар. Начальник тюрьмы предупредительно открывал камеры, давая возможность рассмотреть заключенных.
Мужчины и женщины опасливо привставали с матрасов, не сводя глаз с суровых молодых людей в чёрном, перепоясанных трехцветными шарфами, в шляпах с круглыми полями и трехцветными кокардами. В одной из камер внимание Норбера привлек худой подросток лет 12-14, сидевший на корточках у стены рядом с мужчиной средних лет.
- « Это что?», - резко обернулся Норбер к Ленуару, - скоро станете брать под арест младенцев? Врагов страшнее у Французской Республики уже не осталось?!»
Зрачки председателя революционного комитета слегка расширились, он не знал, чего ждать от нового комиссара Конвента, поэтому он произнес запинаясь: - «Гражданин комиссар, они были арестованы до вашего назначения по приказу гражданина Мэнье.» - « Немедленно освободить мальчишку.. Кто ты, откуда, почему арестован?», - спокойно обратился Куаньяр к подростку. - «Это мой сын, гражданин, - поднялся с матраса коренастый мужчина лет 36-38, я Жан-Пьер Моро, предшественник гражданина Барбье на должности общественного обвинителя, арестован вместе с журналистом Макэ, разоблачившим финансовые афёры вашего предшественника Мэнье, я отказался подвести его под нож гильотины как «анархиста и нарушителя общественного порядка», и теперь как честный патриот требую и жду справедливости со стороны делегата революционного правительства..» - Моро встал перед Куаньяром и резко выпрямился, - жизнь и честь добрых республиканцев, зависят от вас, гражданин комиссар..» - «Я слышал об этом деле и рад, что могу помочь, вы свободны, гражданин Моро», - Норбер выразительно наклонил голову и резко бросил вполоборота, - гражданин Моро и мальчик должны быть освобождены немедленно, Макэ также должен быть освобождён..»