Почему молчит клуб Лаваля во главе с Северьёфом?! Это уже выглядит куда хуже...
Если потребуется, я даже отпишу в Париж, но...это, конечно, уже лишнее... извините мою горячность, я.. как патриот... слишком взволнован.. думаю, по размышлению вы сами всё осознаете и измените свои распоряжения», - более мягко сказал он и на глазах изумленного этой безумной дерзостью Лапьера Барбье небрежно бросил документ на стол. Было видно, что Барбье привык держаться недопустимо панибратски с прежним комиссаром, какие-то тёмные общие дела объединяли их и вынуждали Мэнье сдерживать свой бешеный нрав. Но у новых комиссаров не было причин закрывать глаза на хамские выходки Барбье. У дверей за его спиной застыли национальные гвардейцы... Бледнея от гнева Лапьер поднялся из-за стола... С минуту Норбер беззвучно мерил общественного обвинителя мрачным, тяжёлым взглядом василиска. Барбье насторожился и слегка позеленел от смутного предчувствия беды. - «Расстрелять!», - в холодном голосе Куаньяра зазвенел металл, - увести и расстрелять! Сержант Жютлэ выведите этого человека немедленно!»
Солдаты увели ошеломленного и потерявшего дар речи общественного обвинителя.
Взглянув в глаза товарища, Лоран снова увидел в них леденящую волчью свирепость и понял, что узнал и оценил Норбера далеко не всесторонне. Но не одобрить его сейчас он не мог...
И всё таки это беспрецедентный шаг, Барбье всё же общественный обвинитель...слишком высокая должность. Какова окажется реакция Парижа?
- «На должность председателя трибунала вернем честного Моро, это решено», - поправляя пышный кисейный галстук, сказал Норбер ровным мягким тоном, обращаясь к Лорану, - ты прав, справедливость должна быть восстановлена». Поймав взгляд Лапьера, и угадав его значение, добавил: - «Ладно, не косись на меня как на кровожадного монстра, я не собираюсь нарушать закон, отправь человека за Жютлэ, пусть ведут негодяя в тюрьму.
Трибунал в обновленном составе и возвращенный на должность Моро решат его судьбу. Надеюсь, Моро не разочарует нас. Казнь Барбье станет предупреждением всем своевольным анархистам и пособникам контрреволюции, засевшим в местной администрации..
Кстати, что за бред, свой трибунал, общественный обвинитель? И так что, в каждой отдельной деревне, в каждом городке Майенна? Нет, после казни Барбье и его сообщников распустим их, пусть везут всех в центр департамента, к нам в Лаваль!»
Но у Лапьера явно был вечер грусти и сентиментальных настроений: - «Так всё-таки казнь? Может некоторого срока заключения будет достаточно, чтобы как следует припугнуть их? Безусловно, я всё подпишу, но всё же, не много ли крови, Норбер?
Как не перемахнуть ту хрупкую грань, за которой принципиальность, целесообразность и суровая необходимость превращаются в банальную бесчеловечность, вроде той, за которую осужден Мэнье и еще будут осуждены, уверен, Баррас, Тальен, Фуше, Колло и им подобные сомнительные «герои»?
Неуклонное следование принципам и суровый долг невольно способствуют развитию неоправданной чёрствости, она что-то вроде брони, защищающей наши души. Но эта маска к несчастью прилипчива... Человек, носящий её слишком долго, рискует действительно стать жестоким, хотя и против воли, не замечая этого. Я иногда думаю об этом и это немного меня беспокоит..» Норбер мягко положил руки на плечи товарища: - « И я не зверь, Лоран и у меня есть сердце. Но это будет выглядеть лишь презренной слабостью с нашей стороны, только предельная суровость мер покажет им всю серьезность наших намерений.
Задержись Мэнье и его верный Барбье на должности, остались бы в живых несчастный журналист Макэ, Моро с сыном, эти женщины с детьми и другие невиновные честные люди, спасённые нами от гильотины? Нет и еще раз нет. Ну, так и нам не к лицу сентиментальность.
Экстремисты, жулики и финансовые аферисты, прикрывшие свои преступления революционными идеями такие же ненавистные враги Республики, как и защитники королевского трона. Если не хуже, так как эти изменники маскируются под товарищей, исподтишка предают и бесчестят имя французского якобинца! Впрочем, ты знаешь это не хуже меня».
И помолчав, рассеянно заметил, пожав плечами с долей искренней растерянности и грусти, Лоран сумел заразить его своим настроением: - «Может меня мой долг против воли уже сделал чёрствым и жестоким? Ты так не думаешь? Иногда останавливай меня, Лоран, если мои решения кажутся тебе неоправданно резкими и крутыми. Мы удачно дополняем друг друга! А это значит, наши решения будут взвешенными и справедливыми.» К удивлению Лапьера Куаньяр вскоре снова принял местного священника отца Фуке, скромно просившего оставить в покое их маленькую церковь и позволить продолжать службы.