Жестокости много, логики мало. За что именно её пытались арестовать? Зачем и на каком основании схватили её ребёнка и тех... других, которых он видел этой страшной ночью в пакгаузе?
Почему здесь орудует эта фантастическая «рота Марата», прикрывшая кровавые расправы и произвол красными колпаками санкюлотов? Где Карье и его помощники Фуке и Ламберти их всех нашли? Кому пришло в голову назвать этот карательный отряд именем Друга Народа? Надо же..
. Что же ожидало несчастную гражданку Робер, не появись он так вовремя?! Изнасилование, беспредметный арест и казнь, скорее всего без суда?! Он затруднился бы теперь определиться в своем отношении к Карье. Вначале оно было терпимым, даже относительно позитивным. Суровый, прямолинейный человек, несколько фанатичный, не страшно. Главное, ничего общего с Тальеном, Баррасом или Ровером.
Но сейчас... К тому же, в личном общении он показался Куаньяру человеком с явным отклонением, уже очень странными были некоторые его реакции. Нервное возбуждение не давало заснуть.
Скоро, совсем скоро обо всём узнает в подробностях сначала Неподкупный, потом и весь Комитет, возможно даже, мы выпишем путёвку любезному Карье до площади Революции, в один конец! И после этого еще мило удивляются, для чего же нужны чистки в наших рядах? При прощании Анриэтта Робер неожиданно обняла за шею растерявшегося Норбера и крепко поцеловала в губы: - «Прощайте! Я никогда не забуду вас и того, что вы сделали для меня и моей девочки...Может мы еще встретимся в скором времени.. в Париже!» В своей комнате Норбер появился только рано утром и для себя уже решил, что завтра же они с Жюльеном допишут донесения и вернутся в Париж, здесь они видели уже всё... всё то, о чём потом отчаянно и напрасно захочется забыть... Карье в памяти Жюльена, эмиссара Робеспьера, остался слишком нервным, даже слегка неадекватным человеком, чья крайняя жестокость возможно и объясняется именно этой неадекватностью, он был словно перевозбужден той огромной властью, которая неожиданно свалилась на него.
Почти недоступный для рядовых посетителей, он постоянно и много пил, отвечая угрозой на каждую просьбу о помиловании кого-либо, иногда он принимал молодых женщин, дочерей, невест и жён арестованных... но и эти унизительные для несчастных интимные визиты не спасали от трибунала и эшафота их отцов, женихов и мужей. Возомнивший себя неприкасаемым восточным царьком, ультра- радикал Карье позволял себе кричать на своих местных коллег.
Иногда, встречая противодействие и несогласие в чем либо, в припадке бешенства он даже угрожал им, хватаясь за саблю, этого не избежал даже сам Жюльен, а затем рискнул напасть на местных патриотов из Клуба, что было явлением чрезмерным даже для этого сурового времени.
Дело было в том, что 132 человека, притом республиканцы, не из «умеренных», чистейшие якобинцы, выразили открытый протест против варварского произвола... Скованных попарно их этапом отправили в Париж. Содержали их отвратительно, почти как африканских невольников, так что несколько человек умерло в пути. Они измучены дорогой, истерзаны душой и только проходя под конвоем по улицам очередного города, через силу еще могут кричать: «Да здравствует Республика!», за которую они теперь умирают в каком-то ужасном, непонятном кошмаре по вине властного самодура Карье.
Несчастные находились в тюрьме до самого лета 1794 года. Они стали страшными свидетелями со стороны обвинения на процессе бывшего комиссара...
17. Лето 1794 года. Заговор.
Вечерело. Розоватое солнце устало бросало последние лучи на черепичные крыши старых домов Парижа, на облупившийся, заваленный пожелтевшими пачками бумаг подоконник. Филипп Дюбуа устало уронил голову на руки. Заседания в Якобинском клубе часто затягивались допоздна, но, пожалуй, что никогда дебаты не принимали столь остро ожесточенный характер, казалось, самые стены накалялись от взаимных обвинений и ненависти… На календаре месяц прериаль II года Республики (июнь 1794 года) … Он поднял голову и снова взял лежавшую перед ним свежую газету. Убит депутат Конвента гражданин Марни и его секретарь Данжу, исчезла папка с документами, касающимися охраны Тампля. «Кого еще может интересовать судьба маленького Капета? Лондон? Вену? Роялистов барона де Батца? Снова Батц…» Раздался резкий стук в дверь и на пороге возник невысокий худощавый молодой человек лет 30 с трехцветной кокардой на красном колпаке, лихо сдвинутом набок. - Привет и братство, Филипп! Дюбуа тряхнул длинными волосами: - Не на приеме у австриячки, Пьер! Вижу по хитрой физиономии, есть что-то новое и если это не секрет - договорить Дюбуа не удалось. - Скоро это ни для кого не будет секретом. Это дело для Комитета Общественной Безопасности, - Жюсом ткнул пальцем в газетную статью - подумай, еще зимой по Парижу поползли слухи о похищении Батцем мелкого Капета и о подмене ребенка, но это лишь слухи...А если правда и об этом узнает общественность? Не надо гадальных карт девицы Ленорман, чтобы предсказать возможную судьбу революционного правительства! И главное: мы оба организуем для Норбера отличный сюрприз …если ты понимаешь, о чем я... Дюбуа молча, поднялся, сгреб в стол бумаги и запер ящик. - Выходи, я закрываюсь, поговорим на улице... Спускаясь, по узкой лестнице, в темном, остро пахнущем кошачьей мочой подьезде, Дюбуа вспомнил то, о чем хотел спросить друга еще с утра: - Норбер приехал? Или он все еще в командировке на западе? В дверях подьезда Жюсом резко остановился: - Нет, он уже в Париже, работает в тесном контакте с Героном - метнул выразительный взгляд на друга, - так то... При упоминании имени Герона Дюбуа неопределенно пожал плечами и неприязненно сжал губы. Анри Герон, главный агент Комитета Общественной Безопасности, олицетворение мира ловких, циничных политиков, толпившихся вокруг децемвиров, один из самых усердных поставщиков эшафота. Анри Герон и Норбер Куаньяр, честный принципиальный революционер и якобинец, что у них общего, что за нужда в таком сомнительном сближении? Какая-то секретная задача, поставленная непосредственно Робеспьером? Вот это весьма вероятно. Робеспьер использовал Герона для наблюдения за Комитетом Общественной Безопасности, а тот, в свою очередь думал, что пользуется услугами Герона для надзора за Комитетом Общественного Спасения... Жюсом и Дюбуа, состояли не только в Якобинском клубе Парижа, но одновременно были членами клуба Кордельеров до событий весны 1794, в 1793 их идейным вождем был Марат. После его убийства их уважение переключилось в большей степени на Эбера и Шометта, лидеров Совета Парижской коммуны, героев 10 августа, но в сущности оба в своих предпочтениях заметно колебались между ультра-левыми и центристами Робеспьера. Сильное моральное влияние Куаньяра побудили обоих уже зимой 1794 слегка дистанцироваться от ультра-левых в пользу фракции Робеспьера. Вовремя. Норбер рискуя очень многим, поделился с друзьями некоторой информацией касательно закулисной деятельности «папаши Дюшена» и предложил им подумать, не выступать вместе с ним против революционного правительства. Очень вовремя. Внимательный взгляд полицейского Дютара еще в 1793 подметил одну особенность: якобинцы не представляли собой однородной массы, люди из образованных и, что еще более важно, более обеспеченных делили свои симпатии между Дантоном и Робеспьером. Простые люди, бедняки санкюлоты считали своим лидером Марата, а после его убийства Эбера, Шометта, Венсана, считая, что именно они выражают интересы самых беззащитных и малоимущих, до судьбы которых людям среднего класса, а тем более богатым нет никакого дела... - Кстати, допрашивать нашу красотку, будет лично он, наш милейший Норбер, "большой любитель" аристократов, татуировка на руке которого гласит: «Святая Гильотина! Спаси Отечество»!... Или как иначе решит… - усмешка Жюсома оставалась таинственной и хитрой. - Расскажи-ка мне историю ареста нашей «принцессы» поподробнее, Пьер. - Задержана она благодаря чистейшей случайности, бдительный гражданин указал на нее, как на скрывающуюся аристократку. Я хорошо помню Луизу де Масийяк по Санлису, но ясное дело, что госпожа графиня меня не помнит, все санкюлоты для господ «на одно лицо». Девушка была совсе