— А что мне?.. — спросил студент.
— Продолжайте, — ответил Герасим.
— Иди работай, — добавила Капа.
Студент пошел в свой угол.
Герасим вернулся к столу, раскрыл свой журнал. «Амбарная книга», картонный переплет и страницы в линейку; записи, — число и месяц, характеристика образца (две строчки), затем таблица (результаты эксперимента) и подклеенная миллиметровка.
Все это хоть как-то приближало его к модели…
— Герасим, у вас импульс дергался? Прямо припадочный.
Обернулся к Капитолине. Ее было едва видно за блоками, среди магнитов и генераторных шкафов.
— Пока курю — стоит… — Еще затянулась и погасила сигарету. — Нет, ничего. Терпимо.
Герасим подошел, посмотрел.
— Валяйте. Начните менять поле.
Капитолина принялась крутить рукоятки, перетыкать фишки разъемов.
Образец мерз в ампуле, ампула стояла в азоте, азот кипел, пузырьки поднимались в стеклянном сосуде, густо покрытом сверху инеем; светил полоний, накладывалось поле, что-то рождалось из осколков молекул и что-то погибало, — замки выстраивались на экране. Капа, шевеля губами, записывала цифры карандашом в тетрадь, столбиком и в строчку.
Вернулся к своему столу, занялся графиками.
Появилась Ляля, кивнула на ходу Герасиму, поздоровалась со студентом; быстро прошла к Капитолине.
Герасим занимался графиками…
— Так что, посчитать? — вполголоса говорила Ляля. — Давай цифры.
— Да я же тебе сказала, — отвечала Капитолина.
— Нет, дай таблицу.
— Ну, смотри вот здесь.
— Так, триста — это… еще на четыре…
— Непонятны мне твои сложные действия. Я думала, ты на машине посчитаешь.
— Это я для понятия. Так что, пойти посчитать на машине? Тут, в общем, и так можно прикинуть. Или ему надо точно?
— Ему надо точно.
— Да, а режим какой?
— После обеда буду знать.
— Зачем же я пойду считать? Тогда и посчитаю.
— Тоже правильно.
— Пока!
Ляля ушла.
Герасим поднялся, подошел к студенту.
Самописец зашкаливало, студент суетился; лента уползала за пульт. Герасим оторвал метра два, расстелил на подоконнике.
— Так… А вот это что, скажите мне?.. Ладно. Теперь проинтегрируйте.
— Без азота лучше работает, — сказал студент.
— А без образца!.. — откликнулась Капа.
Студент уселся за стол — с лентой, графиками, линейками. Засопел.
Да, все это понемногу приближало к модели…
Опять уложили…
Элэл нахмурился и сжал пальцы.
А ведь всех было он уговорил, убедил… Разрешали уже сидеть! У болезни его серьезное имелось преимущество перед врачами, его случай был особый, им не известный, никто не знал толком, что с ним происходит; и Элэл использовал это преимущество, болезнь, в конце концов, была его, ему принадлежала. Убедил всех, что ему лучше…
Не вышло.
На этот раз не вышло.
Ну, ничего. Так просто он не дастся.
Надо подождать какое-то время. Все будет хорошо. Он встанет на ноги. Он так решил, значит, так и будет.
Элэл прикинул, сколько осталось до симпозиума. Он хотел набросать хотя бы начерно текст доклада, просил, чтобы ему принесли последние его материалы; куда там… Теперь, после этой неудачи, он не имел тут никаких прав.
Ничего. Ничего.
Он поднимется. Уж к осени-то он поднимется в любом случае!
Что происходит у ребят? Разумеется, ему говорили, что все хорошо… Так и не успел он устранить недоразумения. Еще и вынужденная бездеятельность, в дополнение ко всему…
Нет, ничего.
Встанет — все сделает.
Встанет!
Но иногда он начинал думать, что с жизнью его что-то случилось… произошла какая-то перемена, что-то сделалось с ним… наступило для него другое, совсем иное время… Он вспоминал.
Подолгу вспоминал…
Первая после аспирантуры их встреча со Вдовиным… Нашли свободную скамейку в университетском саду… Вдовин, взявшись работать по тематике Свирского, быстро оказался в самом фарватере этого мощного направления, которое продолжало разворачиваться и нуждалось в людях; Вдовин уже заведовал лабораторией. Элэл остался в университете; комендант корпуса, где размещалась кафедра, проявил милосердие и при очередном ремонте распорядился отдать один из туалетов под лабораторию для Элэл. Это был крупный успех; теперь Элэл мог днем и ночью делать все, что хотел; все; чего он хотел, было работой над его идеей, в которую никто, кроме самого Элэл, не верил. Положение ассистента, репутация чудака… Но он был счастлив. Он был самим собой, служил от него неотделимому; то, что для большей части внешнего мира, с точки зрения общепринятой, он был чудак, или, другими словами, неудачник, нисколько его не заботило; внутри у него цвело царство божие. Да, в нем хранилось, не изменяясь со временем, свое понимание счастья, свой способ быть счастливым; другое счастье не подошло бы ему, ничто иное счастливым бы его не сделало; и вот — он владел своим счастьем. Пока он оставался верен себе, был собой — он всегда оставался счастливым… Вдовин предложил Элэл перейти к Свирскому. Элэл видел — Вдовин ему сочувствует. То, что говорил Элэл, Вдовин не соглашался принять всерьез. Несколько раз Вдовин возвращался все к тому же: они, равные по способностям, оказались в столь разных ситуациях. Под конец дал понять, что может объяснить себе Элэл только как инфантильного юнца, который питает себя мечтами о триумфе… Они еще посидели под весенним солнцем на скамеечке в университетском саду, поговорили о том о сем — и вежливо распрощались.