Сбросил газ; откинулся назад, рывком поднял мотор, чтоб не зацепить за дно.
Тишина вслед за последним хлопком двигателя, в ней стук металла по металлу на корме, и затем — шипение, с которым лодка прошла по песку.
Толчок.
Карп легко поднялся, один шаг — и спрыгнул в воду, еще два шага — поднялся на островок.
Студенты, пожалуй…
У двух палаток стояла девушка, в руках — полотенце, глаза еще едва смотрят.
— Долго спите! — сказал Карп. — Здравствуйте.
Огляделся, увидел по другую сторону от острова пару вешек.
— А где парни?
Между палатками увидел сороковку, похоже, рваную.
— Не надо, сам за ними схожу. А вы посмотрите, чтоб сетка отсюда не исчезла…
Пошел по острову. Ровное солнце, тепло становится, но ветерок есть. Трава хорошая.
Спустился к заводи.
Ребята без разговоров забрались в свою лодчонку, быстро обернулись к вешкам и назад. Два брата, один студент, другой на комбинате работает, девушка — студента.
Вернулись втроем к палаткам: впереди Карп, за ним — братья с пустой сетью. Девушка так и стояла с полотенцем в руках.
— Мешок есть? — спросил Карп. — Спрячьте это. И вот это… И не доставайте.
Глянул еще сверху. В протоке лодка — мичман из Кронштадта, отпускник, вот он, в плаще; всегда с утра на своем месте. Этот с удочкой.
Сбежал к воде; прыжок, переступил через ветровое стекло, дотянулся до весла, оттолкнулся, уложил весло, шагнул к корме, опустил мотор; ухватил рукой шнур стартера, рванул; порядок.
Нечего портить людям отдых.
Взялся за штурвал.
Вот если б Прокопьича удалось накрыть…
Разворачиваясь, глянул еще на островок.
Вот здесь шли на него двое, один с ружьем, другой был с ножом; у Карпа была ракетница, он пальнул вверх; эти все шли на него; Карп отступил на несколько шагов; когда между ними уж метров десять оставалось, Карп перезарядил ракетницу, выстрелил, попал тому, что с ножом, в плечо; тут инспектор с восточного участка подоспел, мимо шел на моторе…
Девушка и парни стояли у палаток и смотрели вслед Карпу. Он приложил руку к козырьку.
Вон он, за выгнутым ветровым стеклом. Лодка его быстро отходит от острова… Левая рука на штурвале, правая — у блестящего козырька форменной фуражки.
Он небольшого роста, коротконогий. Сейчас он в черной своей инспекторской форме. Планшет на боку.
У Карпа светлые голубые глаза; бесцветные, совсем выгоревшие брови и ресницы. Вот на минуту снимает фуражку; держа ее за козырек, приглаживает ладонью волосы. Простое, доброе лицо. Надел, — теперь кажется, будто он так и родился, в этой фуражке.
Достал из бардачка бинокль, подносит голубые стекла бинокля к голубым глазам своим инспекторским…
Вернулся, когда вышел в отставку, — спросили: «Профессия?» — «Военный». — «Куда направить работать?» — он и не знал, что сказать. А дома сидеть не станешь. «Ну, — сказали, — давай в охотоведы».
Сделался егерем. В общей сложности минут двадцать простоял под дулом… Одни в тайге, стоишь — уговариваешь, убеждаешь, а если что — два ствола, иди ищи… Да пока тебя найдут…
И не только это. Вот убили лося; старый отперся, молодой сознался, а на суде и этот отперся… Что сделаешь?
В чем-то разочаровался, с кем-то поцапался, доказывая свое, — не поладил.
Ушел в рыбную инспекцию.
И эта работа была опасна… Тут была и еще одна, не меньшая опасность для себя…
Он быстро оказался на лучшем счету в рыбоохране, делал полтораста протоколов за год, это почти каждый день по протоколу. Но был тут какой-то перебор, и Карп вскоре это почувствовал; явно насторожили его полторы сотни всех даже в инспекции. Он представлял себе, как о нем говорят: «Карп Егорыч? Отца родного не пощадит…»
Много это или мало — полтораста протоколов? Карп пожимал плечами: вот арифметика! Один инспектор спит, другой работает. Можно, конечно, кого-то и без протокола отпустить, обойтись разговором… Каждый инспектор решал это для себя сам, по-своему. Карп был приставлен к Яконуру, к своему участку и выполнял свой служебный долг.
В компании инспекторов Карп бывал общителен, и вроде к нему относились неплохо, — но чувствовал, что это он идет на общение, а не другие к нему…
Еще сложнее получалось с соседями; в поселке, в падях, его помнили еще по прежним временам, до его службы в армии, но потом он был вдали отсюда, только в отпуск иногда приезжал, — и теперь обнаруживались все различия, появившиеся между ним и старыми его знакомцами за немалые годы. Это одно. Другое было то, что он как бы оставался своим и сделался чужим, — инспектор есть инспектор, он своим не бывает. Разве если жулик!.. Отсюда раздвоенность в его отношениях с людьми и отчужденность, которую он чувствовал вокруг. Он знал, что ему всегда помогут в хозяйстве, и знал, что лучше не обращаться за помощью, если надо схватить за руку кого-то из местных.