Ну, а ты с Николой, два отличника, надежда честолюбивых учительниц?
Еще утром ни о чем подобном не думал… хотел только повидаться с приятелем по школьным олимпиадам.
И вообще не ожидал от себя ничего подобного…
Лет за полсотни до Николы начинал Шеррингтон свои работы на мозге и (говорят) отказался от них.
Часто ли так бывало? Бывало. Что это могло дать? Какие-то вещи сделали, может, чуть позднее. И только. Всегда находился человек, который говорил: «А мне интересно!» И делал.
Соблазн приоткрывания самой таинственной завесы… Личного проникновения за нее… Приобщения к сокровенному… к первооснове… Наконец, тот самый соблазн превышения власти и силы, данных человеческому роду…
Естественная жажда самореализации… Осуществления своих возможностей — дарованного тебе природой, той же природой… Осуществления себя — части природы и ее порождения…
И вот: Никола счастлив. Завлаб тоже.
Что, в науке — дурные люди?
Остановиться из-за того, что все может обернуться и злом?
При определенных условиях…
Исследования на мозге, — значит, потом использование их для воздействия на мозг с целью его усовершенствовать в том или ином направлении, которое кто-то будет выбирать по своему усмотрению, в соответствии со своими целями; следовательно, изменение человеческой природы, возможно, такое, за которым последует постепенное превращение людей во что-то вроде общественных животных, — вот как (говорят) рассуждал Шеррингтон.
И обязательно — это. Одним кажется, что дело зашло далеко и пора остановиться, когда в действительности еще только ранняя стадия исследований. Другие считают, что работа представляет лишь академический интерес, в то время как она уже ушла в практику…
…Появилась Светлана.
Яков Фомич взял в руки листок, завлаб показывал ему кривые, одну и другую:
— Вот, можно видеть, какая там скорость образования этого самого белка у глупых крыс и какая у, значит, умных…
Пошли в кабинет завлаба.
…Может, Лена и не сознавала это до конца, но Яков Фомич понимал, — знала сама Лена или нет, — да, он перестал быть для жены тем, кем был всегда.
И все она уговаривала его, все уговаривала пойти ко Вдовину, вернуться в институт…
Хотела возвратить опору, на которой стояла их семья.
Уговаривала…
Она хотела вернуть себе прежнее отношение к мужу.
Все уговаривала.
Уходя на работу, оставила ему список поручений: заплатить за квартиру, купить какие-то продукты…
Он стал вторым членом семьи.
…Светлана — с отчаянием:
— Не растворяется что-то, как это делать…
— Тереть и бить, — спокойно сказал завлаб, — бить и тереть. Да получше, да подольше.
Кабинет завлаба постепенно наполнялся молодыми людьми.
Конечно, Лена не собиралась обидеть его… Никак это не было против него направлено… Просто — так уж она все воспринимала… Она поступала по-своему естественно, да, она делала нечто для нее само собой разумеющееся…
Но неужели она не понимала?
Раньше он бы, не думая, сходил в кассу, в магазин…
Теперь все это выглядело иначе.
Ну неужели, неужели она не могла понять!..
…Завлаб сидел за своим столом, перед ним на разномастных стульях расположились его сотрудники; завлаб неторопливо вел совещание, сверяясь с листочком, лежавшим у него на краю стола. Одновременно он занимался мухами. Пола белого халата была откинута; карман брюк оттопыривался, туда были натолканы пробирки, завлаб их грел собственной ногой. Не переставая говорить, он посматривал в микроскоп — сортировал мух. Вынимал из кармана пробирки, не глядя, открывал; упаковывал туда отобранные пары.
— Одни самцы! Веня жалуется, что мухи у него не размножаются. Откуда же чему взяться…
Яков Фомич подождал, пока все разошлись.
Стали прощаться.
Перебил телефон, — Светлана, не спрашивая у завлаба, передала ему трубку.
— Ну хорошо, пусть будут французские духи… — сказал завлаб.
Светлана:
— Буквально обо всем мама должна заботиться!
— Ну, если нет хороших духов, пусть другое, купи другое…
— Это ему нужно идти сегодня на день рождения!
— Откуда я знаю, мама, что покупают молоденькой девушке…
— Можно бы и знать уже!
— Ну, если это не для девушки, купи что-нибудь для девушки…