— Имениннице не позавидуешь, правда?
— И еще, мамуль, хорошо бы цветы…
— Какой прогресс!
— Ну посмотри, может, они выросли все же где-нибудь…
Завлаб проводил Якова Фомича.
Шли по коридору, завлаб говорил:
— Вообще-то есть уже существенные результаты по части мозга. Кто-то там на что-то воздействовал, чего-то, кажется, вводил, и белка этого в мозге увеличивалось или убывало…
У выхода завлаб сказал:
— Ну, а мне сейчас — на ковер. Спросят, почему не явился заседать, — скажу, в самом деле, что-то с памятью… Белка вашего не хватает… Черт! Чтобы поработать, приходится брать отпуск!
…Яков Фомич отдал вахтеру пропуск, вышел.
Еще и эта легкость, с которой все делается… Эта лихость…
Бутылка коньяку!
Хромосома.
Как все буднично, как просто…
Да, Никола — «за стандартизацию масштаба, правда, пришлось некоторыми подробностями пожертвовать»…
Но эти уже дальше, чем Никола.
И здесь — радиация, опять радиация!
Мама еще его опекает…
Этот разговор о духах…
Молодая, нарядная водоросль стояла в тишине, смотрела, как идет вокруг жизнь совсем неотличимых от камней брандтий и хиалелопсисов, — пока не двинутся, их и не заметишь; красных и фиолетовых эулимногаммарусов, разбегающихся по своим щелям; зеленых с оранжевыми крапинками спинакантусов; таких светлых паллазеа…
Я вижу ее. Она высокая и яркая. Ее хорошо видно под тихой прозрачной водой.
Время от времени плавное перемещение воды колеблет ее, и тогда она вступает в медленное, сложное движение, и другие, все, что рядом с ней, каждая из них, также начинают медленное, сложное движение, и кажется, словно это изумрудно-зеленые живые токи неспешно восходят, стремятся по водорослям: ото дна ввысь, к поверхности Яконура.
Принесли чай.
Человек с длинными, совершенно седыми волосами предложил перейти за столик в углу его кабинета. Сели один напротив другого.
Тишина в кабинете, тихая улица за окнами. Чаинки взметнулись, поднялись беспокойным облаком; затем вошли в поток, выстроились по окружности; собрались над центром донышка, спланировали на него.
Свирский понимал, что могло означать это приглашение к человеку с длинными, совершенно седыми волосами.
Сидел выпрямившись, как всегда.
Отпил глоток чаю; положил ногу на ногу, ладонями обхватил колено. Приготовился выслушивать вопросы.
У Свирского загорелое румяное лицо, загорелая лысина. Красивые серые глаза. Одет безупречно. Моложавость в его лице, в глазах, в его фигуре, в том, как он сидит. Моложавость, энергия, бодрость. Многие не угадали бы ни его возраста, ни профессии; обычно говорят, что ему нет пятидесяти, и принимают его за режиссера, он и вправду похож на известного театрального режиссера.
Итак, Свирский приготовился слушать.
Руки — на колене.
— Расскажите, как было дело, — начал человек с длинными, совершенно седыми волосами. — Что за контакты были с главком?
Да, этого вопроса Свирский и ожидал.
Его пальцы разогнулись; затем снова обхватили колено.
Рассказал: к нему обращались, просили дать заключение; он поручил институту соответствующего профиля; работу выполнили и сдали…
Пальцы опять разомкнулись и затем опять обхватили колено.
Снова, значит, выступать ему в привычной, но нелюбимой роли. Привычно нелюбимой, — пожалуй, и это будет правильно…
Что думает о нем человек с длинными, совершенно седыми волосами?
Когда-то у Свирского были три модели самого себя. В одной он собрал и выстроил, каким он должен быть, в его тогдашнем понимании, и каких поступков для этого ему надлежит придерживаться. Во второй он был тем, кем он был в действительности, — по его представлениям. Третья модель являла собою отражение того, что, по его мнению, о нем думали и каким его видели другие.
Все три модели долго жили в нем одновременно. Они наладили какое-то сложное сосуществование. Это сосуществование не было мирным; то одна, то другая, то третья одерживала верх и, следовательно, заставляла его поступать по-своему.
Его роль… Он принял ее когда-то с радостью. Он боролся за нее — считал, что там настоящая вершина: престиж, принадлежность к определенному кругу… Добившись, был уверен, что обошел всех своих ровесников среди коллег.
Из кого-то администратор не получался, и тогда ученый оставался ученым.
Из Свирского — получился.
Погружаясь в административные игры, он терял возможность продолжать собственные работы. Это не беспокоило его поначалу, — были удачи, ими он дорожил больше: он быстро стал человеком того круга, в который стремился, умело защищал там свою программу, интересы своего направления…