— Я? — второе прозрачное веко Ицтли на мгновение в удивлении закрылось. — Но, милая строптивая Каттальтта, это же не я забрал твое сердце.
— Но ты запер его! — Каттальтта, не в силах больше просто стоять, сделала несколько шагов в сторону, а после вернулась к духу. — Запер в Топони вместе с Фанатиком! Что мне теперь делать, Ицтли? Что?!
Тень понимания промелькнула на лице духа. Но вместо ужаса от содеянного или хотя бы печали, Ицтли сначала улыбнулся, а после громко рассмеялся, спугнув пеликана. Каттальтта глядела на него с возмущением и непониманием, чуть приоткрыв рот, но так ничего и не сказав. Ицтли же от веселья согнулся пополам, держась за живот. Гребни на его голове подрагивали, а хвост то и дело изгибался под новым углом.
— Вот так ирония! Это лучше, чем я мог себе представить! — изредка восклицал дух, пытаясь набрать больше воздуха.
Каттальтта подняла взгляд к небу. За перистыми облаками и невообразимой голубизной истончалась грань, отделяющая миры. Тысячами огней переливалась галактика. И где-то там теперь было ее сердце. Каттальтта прикрыла глаза и опустилась на землю. Сотни мыслей терзали ее. Они касались ее сущности и силы, положения, душ, обреченных на вечные скитания на земле без возможности перейти в мир смерти, потому что она, Каттальтта, не уберегла самое дорогое, что у нее было. Она одновременно страстно желала, чтобы капитан сгинул там, и при этом безумно надеялась, что он сможет найти путь назад.
— Уф, ну-ну, печальная маленькая Каттальтта, — Ицтли наконец справился со своим весельем и теперь наигранно скорбно возвышался рядом. — Теперь у твоего капитанчика на один шанс выбраться больше. Не стоит так переживать.
— Зачем ты это сделал, Ицтли?
Она сидела, уткнувшись в колени, а лианы неосознанно сплетались вокруг нее нерушимым коконом. Из-за этого голос Каттальтты звучал глухо и нечетко.
— Ну… Ох, ладно. Он ведь не первый, кто пытается прорваться на тот свет, считая себя самым умным. И даже не первый, кто смог забрать себе сердце нити Топони. Но в остальных была жажда власти, могущества или отчаяние вперемешку со скорбью. А в нем… — Ицтли задумчиво потянулся к небу, встав на носочки, словно пытался разглядеть там что-то. — В нем я чувствую безумие. Оно теплится глубоко внутри, сплетаясь с остальными чувствами. А безумцы способны на невиданные вещи. Я хочу посмотреть, на что способен он.
Не увидев ничего интересного в небе, Ицтли расслабленно ссутулился и наткнулся на взгляд Каттальтты. Та смотрела на него снизу вверх, недобро прищурившись и плотно сжав губы. Она безошибочно уловила в голосе Ицтли безграничное любопытство и беззаботность.
— Откуда тебе это известно?
— Я — нить Топони, — Ицтли высокомерно задрал голову, а после резко склонил ее набок. — И ко мне приходят души каннибалов из тех, что знания хранят.
Он дерганно, точно тревожная ящерица, прошелся вдоль своего храма, остановившись около маленькой оранжевой птахи, сидевшей на папоротнике.
— Они, конечно, старались не пустить своих мертвецов ко мне. Вся эта вонь и горшки, бр-р-р, — Ицтли передернул плечами и протянул палец птице. Та охотно перебралась к нему, доверчиво склонив голову. — Но я придумал, как это все обойти, ха-ха. Часть души, правда, так и остается у этих мясоедов, но… это такие мелочи.
Ицтли с гордостью обернулся к Каттальтте, ожидая похвалы. Но наткнувшись на мрачный взгляд, вновь стал смотреть на птаху.
— Не бойся, грозная любопытная Каттальтта, если что, я придумаю, как вернуть тебе сердца. Мне в любом случае придется доставать тело капитанчика, если он там умрет. Ути, мой маленький, устроился здесь, а?
Ицтли игриво потряс пальцем рядом с птицей, а после почесал ей шею. Каттальтта в это время была готова растворится. Она не верила, что безумный дух будет доставать тело Фанатика. Плоть просто растворится в Топони, как только душа покинет ее. А значит, придется возвращать свое сердце самой.
***
Весь мир ничто иное, как вечное стремление к изменению. Он образовался из хаоса, который каждый день и каждую минуту стремился обрести гармонию, но раз за разом получал совершенное творение, полное изъянов.
Бескрайнее пространство, где в окружающей чернильной мгле сверкали миллионы звезд, закручивающиеся в невероятной красоты спираль. Их отблеск окрашивал дрожащий воздух переливами фиолетового, жёлтого и голубого, что перетекали между собой в изломанном танце. От этого зрелища сбивалось дыхание, а на губах застывал восторженный вздох. Галактика, или же Топони, вселяла в сердце благоговение, в котором угадывался шлейф трепета и отвращения, взрывающихся внутри калейдоскопом противоречивых чувств — вечных спутников смерти.