— Совсем позабыл из-за всей этой суеты! Из управления сообщили, что Вам пришла телеграмма. Некая дама приедет из Петербурга через неделю и остановится в гостинице. Будет вас там ждать.
Только тут до моего прямолинейного и бестактного помощника дошло, что он не вовремя в принципе, а особенно не вовремя с этим сообщением, и он смутился, глядя на нас.
— Это так срочно, Антон Андреич? — спросил я строго.
Коробейников вовсе смешался:
— Вовсе нет. Прошу прощения. Виноват, — и он быстро, почти бегом покинул склад.
Я взглянул на Анну. Она была бледна, в глазах стояли слезы:
— Вы же мне сказали, что все миновало!
Я покачал головой, не зная, как объясниться, как успокоить ее:
— Я…
— Вы меня обманули! — она отступала от меня с каждым словом.
Что ж… Ревность сделает то, чего не может сделать разум. Обиженная, она наверняка забудет обо мне, переключив свое внимание на более подходящий объект. И я сказал жестче, чем хотелось бы:
— Разве я обязан оправдываться?
— Нет-нет! — замахала она на меня руками. — Конечно, нет! — и выбежала прочь в слезах.
Я смотрел ей вслед и чувствовал себя распоследним мерзавцем. Причем не за то, что ответил на нежный ее поцелуй. А за то, что обидел ее, за эти вот ее слезы. Я знал, что поступил правильно, как должно, но категорически не понимал, почему при этом я чувствую себя таким несчастным.
Вечером я, как всегда, засиделся допоздна с бумагами. Домой идти не хотелось. Да и чувствовал я, что сегодня вряд ли засну. В дверь кабинета медленно и осторожно зашел Коробейников. Похоже, он во всей полноте осознал, что натворил сегодня, потому что вид у него был виноватый и крайне несчастный:
— Яков Платоныч, — обратился он ко мне смущенно. — Что же это Вы засиделись? Дело ведь закончили.
— А вы что, — раздраженно спросил я, — взяли моду заботиться обо мне?
Коробейников сник еще больше:
— Из моих окон видно, что в кабинете свет горит. Ну, вот я подумал, вдруг что…
— Ничего, — улыбнулся я в ответ на неловкую его заботу, — идите спать.
Вздохнул. Посмотрел на меня длинно, не решаясь то ли что-то спросить, то ли что-то сказать. И, так и не набравшись смелости, поплелся к двери.
И уже в дверях затормозил, вспомнив:
— Посыльный принес для Вас письмо…
И он отдал мне маленький конверт, надписанный изящным, аккуратным почерком. Почерк мне знаком не был. Но я все равно знал, от кого это письмо. Знал это, видимо, и Антон Андреевич, потому что передумал уходить и присел у стола, ожидая, пока я прочту. Видимо, в простоте своей, он считал, что мне может понадобиться утешение. Уже, небось, и слова подбирал. Пришлось его выставить, твердо и недвусмысленно. В утешениях, особенно от моего юного помощника, я не нуждаюсь, и нуждаться не буду. Но и читать письмо при нем мне не хотелось. Наконец-то Коробейников ушел, третий раз пожелав мне доброй ночи, и я открыл письмо.
«Яков Платонович. Я очень прошу Вас забыть это досадное недоразумение, которое случилось между нами. Не утруждайте себя объяснениями. И пожалуйста, не ищите со мною встреч. Если Вы имеете хоть толику уважения ко мне, то исполните эту мою просьбу. Благодарю. Анна.»
Вот и все. Всего несколько строк. Даже меньше, чем я ожидал. И ни слова упрека, даже ни намека на него. И мне больше не нужно переживать и избегать встреч. Она сама станет избегать меня, я уверен. И это правильно. Это именно так, как должно.
Но я смотрел на это письмо и чувствовал, что солнце погасло.
Со вздохом я сложил его и убрал во внутренний карман. Достал из сейфа коньяк и рюмку, налил, посмотрел на свет. И залпом выпил.
Ночь обещала быть долгой.
====== Четвертая новелла. Сатисфакция. ======
Миновала осень, и зима вступила в свои права. Приближалось Рождество. Но меня это вряд ли могло заинтересовать. Полностью погрузившись в работу, я мало обращал внимания на смену времен года. Я всегда знал, что работа является лекарством от всех горестей и сомнений, а потому работал на износ, выматывая и себя, и Коробейникова. Тот, впрочем, никогда не жаловался, и радовал меня безмерно, совершенствуясь в сыщицком деле день ото дня.
С Анной Викторовной мы с тех пор более не встречались. В участке она не бывала. А я не бывал там, где мог ее встретить, выполняя просьбу, высказанную в письме. Постепенно мысли о ней оставили меня и возвращались лишь в редких снах. Впрочем, я сильно утомлялся, а потому и сны видел редко.
То утро ничем не отличалось от всех остальных. Мы с Антоном Андреичем пришли в участок, встретившись по дороге. Там уже кипела жизнь: кто-то жаловался, кого-то допрашивали. И клетка была полна задержанными за ночь дебоширами. В праздники вообще количество пьяных драк и мелкого хулиганства резко возрастало.
Вот и теперь у стола городовой допрашивал мужичка крестьянской наружности. Мужик чуть не со слезами на глазах клялся в своей невиновности, городовой же, с упорством, достойным лучшего применения, пытался его расколоть. Срочных дел у меня не было, и я остановился полюбопытствовать:
— Что тут у вас?
— Карманника поймали, Ваше Высокоблагородие, — доложил городовой. — Целую неделю на рынке шарился. Два свидетеля на него показали.
Я посмотрел на задержанного. Карманники, конечно, артисты преступного мира. Но этот был вовсе уж не похож. В простой крестьянской одежде, с заскорузлыми от работы руками, с распухшими суставами на пальцах. Ну типичный крестьянин.
Он повернулся ко мне:
— Не виноват я, Ваше Благородие! Врут свидетели-то! Мы из села приехали, торговать!
— Чем торгуешь? — спросил я мужичка.
— Так мясом! Свинина, говядина, все свое, — на глазах у него выступили слезы. — Ваше Благородие, отпустите Христа ради!
Я ему верил. Но следовало все-таки убедиться:
— Отпущу. Если фокус покажешь.
Я достал из кармана колоду карт, с которой не расставался для памяти, и одной рукой пару раз перетасовал ее. И протянул мужику. Он посмотрел на колоду с ужасом, а на меня с полным отчаянием:
— Ваше Благородие, да не приучены мы!
Но я не отступал:
— Давай-давай! Сделаешь — отпущу.
Горько вздохнув, мужичок взял у меня колоду, стал старательно пристраивать в руке. Непривычные к тонкой работе пальцы не слушались, ему и в двух-то руках было трудно ее удержать. Но он старался изо всех сил, пытаясь заработать себе свободу. Наконец, колода с трудом улеглась в одну ладонь. Мужичок попробовал шевельнуть пальцами — и карты разлетелись по всей приемной от неловкого его движения.
— Отпускайте его, — сказал я городовому.
Тот изумился:
— Ваше Высокоблагородие! А как же?! Свидетели ведь показывают?!
— Врут ваши свидетели, — отрезал я. — С такими руками, да кошельки? Отпускай!
И прошел дальше в свой кабинет. Коробейников, наблюдавший весь цирк, заметил важно:
— Как Вы, однако, рассудили, Яков Платоныч! Как царь Соломон!
Я улыбнулся: мой помощник вместе с опытом набирался и смелости в общении, все меньше робея в моем присутствии. Я поощрил его храбрость:
— Неужели ирония, Антон Андреич? Наконец-то!
Настроение мое было приподнятым. Мы с Коробейниковым прошли в кабинет. Я занялся просмотром последнего, оконченного уже дела, убеждаясь, что все формальности соблюдены, и оно готово к передаче по инстанции. Коробейников разбирал свежую почту.
— Яков Платоныч, — окликнул он меня, подавая конверт, — Вам.
Знакомый почерк. Буквы, украшенные вычурными завитками. Аромат духов. Настроение сразу упало. Тогда, осенью, после злосчастной той телеграммы, Нина так и не приехала. Прислала мне письмо, объясняя, что не смогла, так как занята по поручению Императрицы. Затем последовало долгое молчание, за время которого я уже решил, что она все-таки позабыла обо мне. И вот новое письмо. Что ж, узнаем, что мне приготовило мое прошлое, которое я так хотел бы оставить в прошлом. Я раздраженно открыл конверт. Да уж, новости были раздражающими, право. Нина Аркадьевна не просто напоминала о себе. Она сообщала, что приехала в Затонск, где и поселилась в гостинице. И ждет встречи.