Что ж, видно придется встретиться с ней еще раз, ничего не поделаешь. Мне даже где-то любопытно было бы сейчас взглянуть на эту женщину, из-за которой я когда-то так потерял голову, что едва не провалил важное дело и поломал всю свою жизнь. А, впрочем, поломал ли? Благодаря тем событиям я, в результате, и оказался в Затонске. И, по прошествии времени, был благодарен судьбе за это.
В дверь вошел дежурный с докладом. В Михайловской слободке был обнаружен труп.
— Экипаж к подъезду, — приказал я.
И бросил письмо в ящик стола. Обязательно встретимся с Вами, госпожа Нежинская. Обязательно. Но лишь тогда, когда появится свободное время. А сейчас, уж простите, у меня новое дело.
Квартира в Михайловской слободке, где было найдено тело, производила гнетущее впечатление своей запущенностью. Видно было, что проживавший тут господин не был озабочен вопросами чистоты и порядка. Повсюду валялась разбросанная одежда, преимущественно, грязная. Стояли тарелки с засохшими остатками трапезы, валялись во множестве пустые бутылки. И дух был специфический. Чувствовалось сразу, что покойный пил много, а то и запоями.
— Здравствуйте, Ваше Высокоблагородие! — бодро обратился ко мне Ульяшин.
— Значит так, — он указал на труп мужчины, лежащий поперек кровати, как бы представляя его, — Набокин Савелий Ефремович.
— Причину смерти установили? — спросил я.
— Думаю, пьянство, — отрапортовал Ульяшин.
— На каком основании?
— Пил как свинья, вот и все основания! — ответил участковый пристав.
Я поморщился. Затонский сыск в своем репертуаре. Если пил, так от пьянства и помер. Будто пьяниц у нас и не убивают никогда.
— Кто тело обнаружил? — поинтересовался я у него.
— Соседка с утра пришла, видит — дверь открыта, — ответил Ульяшин. — Он деньги у нее занимал.
— Осмотр места производили?
Городовой искренне изумился:
— Ну, помилуйте, Ваше Высокоблагородие! Ну что тут смотреть-то!
Я подавил раздражение:
— Антон Андреич, займитесь.
— Уже!
Мой помощник, в отличии от прочих подчиненных, мои требования отлично знал и не надеялся, что я, не глядя, спишу труп на естественные причины. Поэтому с самой тщательностью осматривал комнаты покойного.
Городовые поняли, что допустили промашку, и поскучнели. Знали, что подобных промахов я не прощаю, и ждет их теперь патрулирование в самых неприятных районах. Это как минимум.
Я осмотрел труп:
— Внешних повреждений вроде нет.
— Так и я про то, — смущенно проговорил Ульяшин. — От водки помер.
Может, и от водки, как знать. Вот только что это за царапины на полу у него под ногами? Я приподнял ногу покойного. На сапогах металлические подковки, как я и предполагал. Нет, господа хорошие. Тут надобно быть повнимательнее.
— Тело Милцу отправляйте, — распорядился я. — Он разберется.
— Яков Платоныч, — окликнул меня Коробейников, до того занимавшийся осмотром в другой комнате. — Фотография! И тут какие-то пометки.
На групповой фотографии были запечатлены люди в военной форме. Некоторые лица были перечеркнуты крестом. Четыре лица.
— Так он что, служивый? — спросил я.
— Ну, да, поручик в отставке, — ответил Ульяшин, — но давно уже, с Крымской кампании.
Я рассмотрел фотокарточку внимательней:
— Ну, да, вот он. И он отмечен.
Вот теперь это дело вызывало у меня серьезную тревогу. Набокин отмечен на фотокарточке. И он мертв. Интуитивно я чувствовал, что между этими двумя фактами есть самая недвусмысленная связь. А другие, отмеченные на фотографии? Как бы узнать, кто эти люди.
— Соседей, знакомых опросите, — приказал я городовым. — Может, слышали или видели чего.
А сам, забрав Коробейникова, возвратился в управление. Там нас ожидал абсолютно неожиданный сюрприз: нашего возвращения с нетерпением дожидалась крайне взволнованная Анна Викторовна Миронова. Причем озабочена она была, вопреки своему обыкновению, вовсе не духовными материями, а вполне реальным происшествием, которое так испугало ее, что она, махнув рукой на решение не встречаться со мной более, примчалась в участок за помощью.
Дело было в том, что сегодня с утренней почтой Виктор Иванович Миронов получил конверт с фотографией. И при одном взгляде на нее у него сделалось плохо с сердцем. Жене и дочери он не рассказал ничего, но обратился к Петру Ивановичу, чтобы тот как медиум, выяснил, что это все значит. Сам по себе этот поступок адвоката Миронова говорил о многом, потому что, будучи человеком серьезным, к спиритическим занятиям своего брата он относился всегда с изрядной долей иронии. Петр Иванович же привлек к делу племянницу, передав фотографию ей. Уж не знаю, были ли у Анны Викторовны какие-либо потусторонние видения, связанные с этим снимком, она об этом не упомянула. Но только она приняла решение не разбираться в этом деле самостоятельно, а обратиться в полицию, даже не советуясь с отцом. Очень правильное решение, я бы сказал.
И вот сейчас Анна Викторовна стояла в моем кабинете, сжимая в руке фотографию, взволнованная и смущенная. И изо всех сил старалась убедить меня всерьез отнестись к ее словам:
— А теперь Вы, как всегда, посмеетесь надо мной! Но вот эта фотография. И я знаю, что в ней скрыта тайна, опасная для моей семьи!
И она положила фотокарточку на стол передо мной. Да, несомненно, в этой фотографии была скрыта тайна. И, я абсолютно уверен, крайне опасная. Потому что фотография, лежавшая передо мной, была точной копией той, что мы нашли в квартире поручика Набокина. Включая пометки на определенных лицах. У Набокина была такая фотография. И он мертв. А теперь точно такую же фотографию получает Виктор Миронов.
Мы с Коробейниковым переглянулись многозначительно, затем, не сговариваясь, посмотрели на Анну. Видимо, нас помощником озаботил один и тот же вопрос: как объяснить Анне Викторовне всю серьезность ситуации и не напугать ее при этом еще сильнее.
Анна, полагаю, неверно поняла смысл наших переглядываний, потому что взорвалась негодованием:
— Господи, да что же это такое! Почему Вы мне не верите? Эта фотография опасна!
Я принял решение. В конце концов, я имел возможность неоднократно убедиться, что нервная система у Анны Викторовны крепкая, и дамские истерики и обмороки не ее стихия. А предупредить ее нужно обязательно.
— Отчего же не верю? — сказал я, доставая из стола фотографию, найденную в квартире Набокина, и подавая ей. — Очень даже верю.
Анна взглянула на фотографию, потом подняла на меня глаза с серьезностью и удивлением:
— Откуда это у вас?
— Нашли у одного отставного поручика, — ответил я ей, — умершего сегодня ночью при невыясненных обстоятельствах.
Вот теперь она испугалась. Побледнела, заволновалась:
— Господи!
— Расскажите подробнее о Вашем снимке, — попросил я ее.
Анна Викторовна, сделав над собой усилие, взяла себя в руки, взволнованно вздохнула и принялась рассказывать:
— Отец говорил, что все офицеры, изображенные на этой фотографии, погибли. Кроме него и еще троих.
— Очевидно, выжившие — это те, кто отмечен на фотографии, — я подал второй экземпляр фотографии подошедшему Коробейникову.
— Да, это они, — подтвердила Анна Викторовна. — Вот это мой отец.
— Больше никого не узнаете?
— Нет, больше никого, фотография-то старая.
— Ну, начнем с того, — сообщил я ей, — что фотография не старая. Очевидно, что…
— Как не старая? — перебила меня Анна по всегдашней своей привычке. — Отец говорил, она была сделана лет десять назад.
— Возможно, — ответил я, — но отпечатана фотография совсем недавно. Края ровные, и не пожелтела совсем. Очевидно, тот, кто печатал эту фотографию, имеет старую негативную пластину. А может, он сам делал фотографию. Это я Вам как специалист по фотографии говорю.
Анна Викторовна слушала меня чрезвычайно внимательно. Но мысли ее были далеки от теории фотографирования. Сейчас ее гораздо больше волновало происходящее: