— Странно, — сказал он, впуская нас, — я не видел, как она уходила!
Мы с городовыми осмотрели комнату. Открытая бутылка вина и фрукты на столе. Два бокала, из которых явно кто-то пил. Разворошенная двуспальная кровать. И высовывающаяся из-под кровати женская рука. Ничего странного, что он не видел. Потому что она и не уходила.
Мы отправили тело в мертвецкую, а сами продолжили осмотр. Но более квартира Дарьи нам никаких сведений не дала.
Следующее утро я начал с визита к доктору Милцу. Мне не терпелось узнать, что поведало ему тело Дарьи.
Доктор только что окончил вскрыти, и готов был поделиться со мной своими находками:
— Я внимательно ее осмотрел и следов насилия не нашел. Полагаю, она была просто отравлена.
— Тело, однако, нашли под кроватью, — сообщил я Александру Францевичу, — и она, явно, не сама туда забралась. Выглядело все так, будто ее туда затолкали уже мертвую.
— А смысл? — Удивился Милц. — Я не вижу в этом логики.
— Ненависть, — пояснил я ему. — Там было два бокала, и Морель явно ее перехитрил. Наблюдал ее агонию, а потом наказал ее. Демонстрация власти.
Доктор Милц от таких рассуждений поморщился и тяжело вздохнул:
— Если все так, как Вы говорите, Яков Платоныч, то мир просто сошел с ума. Nec plus ultra. Дальше некуда.
И он снова тяжел вздохнул, возмущаясь несовершенством мироздания.
Поле визита к доктору Милцу я вернулся в управление. Там я застал весьма довольного господина Увакова, собирающегося отбывать в Петербург вслед за отправляемым туда же Морелем.
— Благодарю Вас за помощь, Яков Платоныч, — бодро сказал он мне, — приятно было с Вами снова поработать.
— Милости просим, Илья Петрович, — улыбнулся я ему в ответ.
— Мне искренне жаль, — сказал Уваков, — что Ваша карьера в Петербурге была так внезапно прервана. Вижу, хватку Вы не потеряли. Лихо Мореля раскрутили!
Я усмехнулся. Вчера мы допрашивали Мореля полночи. Он был нагл и был упрям. А я был зол. Слишком зол, если честно. Но именно моя злость и ненависть к Морелю и сыграли решающую роль в том, что он все-таки раскололся хоть в чем-то.
— Да что уж, — отмел я сомнительный комплимент.
— Да, — продолжал Илья Петрович. — Благодаря Вам мы получили его признание в убийстве Дарьи. Хотя кто бы мог подумать, что такой подонок способен потерять самообладание от ревности.
— Не смог он смириться с тем, — предположил я, — что его женщина вышла из-под его власти. Видно, такой характер.
И я протянул Увакову руку:
— Прощайте!
Он ответил на мое рукопожатие, кивнул в ответ и пошел к двери. И уже у самых дверей вдруг остановился, обернулся ко мне, посмотрел пристально:
— Яков Платоныч! В Петербург-то не тянет? Скучно здесь, поди?
— Да, нет, Илья Петрович, не тянет, — ответил я ему с улыбкой. — Мне здешняя неспешность милее столичной суеты.
— Ну, тогда прощайте, — поклонился он и вышел за дверь.
А я смотрел ему вслед и понимал, что это было предложение. То же предложение, с которым приезжала Нина. Меня снова пытались вернуть в Петербург. Или, точнее сказать, убрать из Затонска. Что-то назревало. И, возможно, очень скоро. Нужно было быть очень внимательным, чтобы не пропустить начало событий. А еще я попутно убедился в том, что мои подозрения насчет господина Увакова были, скорее всего, не напрасны. И это тоже следовало иметь в виду.
После отъезда Увакова я пригласил к себе Софью Николаевну Елагину для беседы. Она откликнулась на мою просьбу охотно и прибыла в уговоренное время, в сопровождении Виктора Миронова, разумеется. Иван Кузьмич тоже пожелал присутствовать при разговоре. Я не возражал.
— Софья Николаевна, — начал я разговор, — Ваш сын признался в убийстве.
— Как?! — ахнула она. — Не может быть. Он оговорил себя!
— Признался под тяжестью улик, — продолжил я. — Алиби у него нет. А студент был убит из его револьвера. Так что все против Вашего сына.
Иван Кузьмич, предупрежденный мною, невозмутимо потягивал чаек. А вот почему до сих пор не вмешался Виктор Иванович, мне было не понятно, и я относил это по ведомству большой удачи. Потому что адвокат Миронов, присутствовавший вчера при допросе младшего Елагина, точно знал, какие и какого качества улики у меня есть. И тем не менее он молчал невозмутимо. Видимо, хотел сперва понять, к чему я веду.
— Так ведь, — взволнованно возразила мне Елагина, — признался же егерь!
— А вот это самооговор, — усмехнулся я. — Он не знает всех обстоятельств.
Она вскочила:
— Не мог Алексей убить! Не мог! Да и зачем ему?! Это егерь! Он же сознался! Во всем сознался!
И откуда же ей это известно? Этого даже Миронов не знает. А в городе известно лишь, что егеря мы арестовали. Так что не могла Елагина знать, что Ермолай признал вину. Если только не она его об этом попросила. И уверена была, что просьбу ее он исполнит во что бы то ни стало.
— Яков Платоныч, — наконец решил вмешаться адвокат Миронов, — а какие основания для подобного заявления?
Ладно, давайте проясним ситуацию, чтобы сомнений не было.
— Приведите егеря, — попросил я дежурного.
— Расскажите, как все произошло, — попросил я Ермолая, когда его привели.
— Ну сколько можно повторять! — ответил он с раздражением. — Случайно получилось! Ну, я в темноте-то не разобрал, кто там. Вижу, целится. Ну я и выстрелил.
Елагина смотрела на Ермолая не отрываясь. Он не смотрел ни на кого, сидел потупившись.
— А откуда Вы подошли к домику? — задал я ему тот самый каверзный вопрос. — Со стороны деревни?
Он подвоха не почувствовал, как и в прошлый раз. Зазубрил легенду и придерживался ее непоколебимо:
— Нет. От Елагиных.
Софья Николаевна опустила взгляд.
Я отошел к окну. Помолчал несколько мгновений. И резко приказал:
— Отпустите его! Он не виновен.
Ермолай Алексеич удивленно посмотрел на меня. Но возражать не стал. Встал со стула, шагнул к двери. Навстречу ему поднялась Елагина:
— Спасибо тебе за верность, Ермолай.
— Да мне-то за что? — вздохнул он, глядя на нее долгим взглядом. — Мне, Софья, к невзгодам не привыкать.
И по тому, как он произнес ее имя, по тому, как смотрели они друг на друга, я понял, что только что узнал редкую тайну Затонска, не доставшуюся сплетникам. Что ж, и не достанется. Я не болтлив. И Миронов, я уверен, тоже сохранит это тайну. Не по адвокатской привычке, а просто из человеческой порядочности.
Егерь вышел, а я снова обратился к Елагиной:
— Все угадал Ермолай. Все вычислил. А ведь он знал, какой у вас револьвер. А то, что стреляли Вы один раз, просто угадал.
Иван Кузьмич, не ожидавший такого поворота, замер за столом с изумленным лицом, так и не допив чай. Елагина слушала меня молча, с полным самообладанием. Миронов мрачно молчал. А я продолжал тем временем:
— Ошибся он только в одном: с какой стороны Вы к домику подошли. Я ему подсказал, что со стороны деревни, а он подумал и возразил. Говорит, со стороны Вашего дома. Не угадал. А Вы почему подошли со стороны деревни?
Она не стала запираться. И, сохраняя достоинство, ответила очень спокойно:
— Там окно, с той стороны. Я хотела посмотреть, не горит ли свет.
— Расскажите все по порядку, — попросил я Софью Николаевну.
— Записку я получила, — начала она свой рассказ усталым голосом. — Про свидания сына моего, Алексея.
— А записку эту, — пояснил я больше для полицмейстера с Мироновым, — написала Даша, сообщница Мореля. Она хотела выйти замуж за Алексея, войти в богатую семью и избавиться от своего любовника Мореля. Понимая, что согласия госпожи Елагиной на брак с Алексеем ей не получить, она подстроила все так, что на место встречи со студентом явилась именно Софья Николаевна. А не Алексей, который был запланированной жертвой.
— Продолжайте, Софья Николаевна, — предложил я Елагиной.
— Я тогда решила застать их обоих врасплох, — возобновила она свой рассказ. — Накинула я, значит, плащ с капюшоном, чтоб не узнал никто. И пошла к охотничьему домику. Револьвер с собой прихватила, что от мужа остался. Ночь, лес. Мало ли что?