— А говорили, что револьвер в речку выбросили, — попенял я Елагиной.
— Солгала я! — признала она. — Уж не обессудьте, — и продолжила: — Темно было, холодно. Я к домику подошла. А в десяти шагах увидела человека с револьвером наизготовку. Он выстрелил. Промахнулся, слава Богу. Я от испуга выстрелила в ответ. И попала. Невольно получилось. Не хотела я его убивать. Меня муж учил из револьвера стрелять. Любимая была его игрушка.
— Рука у вас верная, ничего не скажешь, — заметил я. — Прямо в сердце попали.
Виктор Иванович решил, видимо, что сказано все, что нужно, и пришел его черед вмешаться:
— Обращаю Ваше внимание, что имеет место случай самозащиты при непосредственной угрозе жизни.
Иван Кузьмич тоже понял, что основная часть дознания окончена, и поднялся из-за стола:
— Мудрено уж больно! Чем сложнее затея, тем меньше шансов на успех!
— Так на этот случай, — пояснил я полицмейстеру, — у Дарьи другой план был. Беременна она была от Алексея. И могла рассчитывать на приличное содержание.
— Беременна? — переспросила Елагина с ужасом. — Откуда Вам это известно?
— Она в сердцах рассказала об этом Морелю, — отговорился я. Упоминать про вскрытие в данном контексте мне показалось неуместным.
Иван Кузьмич тем временем обратился к Миронову:
— Виктор Иванович, как бы то ни было, прошу Вас, помогите Софье Николаевне изложить все рассказанное на бумаге и оформить соответствующим образом. Не сочтите за труд.
— Конечно, Иван Кузьмич, — заверил его Миронов. — Скажите, а что с Алексеем и Владимиром?
— Закончим с формальностями и отпустим их домой. Полиция не имеет к ним претензий, — и, успокоив всех таким образом, наш милейший Иван Кузьмич удалился.
Поднялись и Елагина с Мироновым. Я не собирался задерживать Софью Николаевну. Во-первых, я был уверен, что она и не подумает сбежать. А во-вторых, это ведь и в самом деле была самооборона. Любой суд ее оправдает, и это будет правильным.
Уже в дверях она повернулась ко мне:
— Яков Платоныч! Не говорите ничего Алексею про беременность про эту. Очень прошу.
Я склонил голову, соглашаясь. Мать всегда мать. И более собственной судьбы ее заботит боль сына. Я не скажу.
Спустя три дня мне вновь удалось уделить время для прогулки в парке. И снова я встретил там Анну Викторовну. Мы прогуливались по аллеям, дышали свежим морозным воздухом, и я рассказывал ей о тех последствиях дела студента, которые были ей не известны:
— А Морель в Петербург так и не доехал. Бричку его нашли в полях, на обочине дороги. Ну, а в ней Морель и двое городовых, мертвы.
— Господи! — расстроилась Анна Викторовна. — А кто же их?
Я пожал плечами:
— Подозреваю кучера. Исчез бесследно. А, вот еще! — я достал из кармана газету, передал ее Анне. — Ребушинский написал статью про студента, который пошел на убийство ради денег для своей больной сестры.
Анна Викторовна наклонила голову, чтобы скрыть невольную улыбку. Ей явно импонировало, что студент все-таки оказался не до конца злодеем. Ведь она с самого начала записала его в безвинные жертвы.
— Как он все это выведал? — спросила она меня.
— Не поленился, в Петербург съездил, — улыбнулся я ей. — Ну, и замучил там всех своими расспросами.
— А я вот все время думаю, — сказала Анна задумчиво, — а если бы мне пришлось выбирать, как бы я поступила на месте студента?
Да уж, для нее, любящей весь мир, это была бы неразрешимая дилемма. Дай Бог, чтобы ей никогда не пришлось встать перед таким выбором.
— Не стоит задаваться такими вопросами, Анна Викторовна, — сказал я ей с улыбкой.
Не буду же я объяснять этой юной девушке, что жизнь задает нам подобные неразрешимые вопросы слишком часто. И проблема выбора, порой, очень трудна.
Она повернулась ко мне, взглянула требовательно:
— А Вы, Яков Платоныч? Пошли бы на преступление ради родного человека?
— Нет, — ответил я ей твердо. — Я полицейский.
Она засмеялась чудесным своим смехом:
— Да Вы только так говорите, чтобы от меня отделаться.
Я смотрел, как она улыбается. И против воли проскочила у меня мысль, что я и в самом деле слукавил. Потому что я пойду на все, даже на преступление, ради нее.
Но мысль тут же исчезла, потому что Анна вдруг уставилась очень серьезным взглядом куда-то мимо моего плеча.
— Что с Вами? — тронул я ее за локоть.
Она вздрогнула, будто просыпаясь, взглянула на меня. А потом улыбнулась нежно, махнула рукой:
— Так! Призраки. Игра воображения!
И снова пошла рядом со мной по аллее, улыбаясь.
— И много их там? — со смехом спросил я, подыгрывая.
— Да будет Вам, Яков Платоныч! — привычно, уже без обиды, отозвалась Анна.
— Слишком Вы впечатлительны, Анна Викторовна, — попенял я ей шутливо.
— А Вы так умеете все просто и убедительно объяснить, дорогой Яков Платоныч! — не осталась она в долгу.
Мы шли по аллее и перешучивались. И смеялись над нашими шутками. И, хотя весна в воздухе еще и не начинала ощущаться, и морозы непременно еще не раз посетят Затонск, в этот момент настроение наше было самое что ни на есть весеннее.
====== Шестая новелла. Месть. ======
Утро того дня началось с сообщения об убийстве. В меблированных комнатах было обнаружено тело мертвой женщины со множественными ножевыми ранами. Нашелся и свидетель, тот самый, что обнаружил тело. Так что личность убитой прояснилась сразу. Девушка из заведения Маман, некая Евгения Григорьева. В общем, мертвая проститутка в номерах. Ничего особо загадочного. И я, если честно, весьма рассчитывал раскрыть дело по горячим следам.
Обнаружил тело студент Вершинин, ее верный поклонник, похоже, сильно в нее влюбленный. Его я и допрашивал сейчас в коридоре, пока в комнате, где находился труп, шел осмотр.
— Я заметил, как она выходила из заведения Маман, и не удержался, — рассказывал он вздрагивающим от сдерживаемых слез голосом. — Она меня увидела уже здесь, на лестнице. И попросила уйти.
— И вы покорно ушли? — спросил я его.
— Да, я пошел домой и лег спать.
— А зачем же сегодня вернулись сюда?
— Я ужасный сон увидел! — пояснил он взволнованно. — Почувствовал, что с Женей нехорошо. Вернулся, и вот… Нашел.
— И часто у Вас такие сны, — взглянул я на него строго.
— Что? — не понял он.
— Здесь оставайтесь, — приказал я ему.
Со студентом, в принципе, все ясно. Типичный романтик, влюбившийся в проститутку. Небось, и жениться мечтал. Спасти ее от участи, более страшной, чем смерть. Но и такие бывают убийцами, и весьма часто. Если она посмеялась над его чувствами, демонстративно ушла с другим, мог и убить, в ярости и от ревности. Вполне мог. А теперь вот слезы льет, со следствием сотрудничает.
Ладно, рано строить версии, данных пока маловато. Посмотрим, что нам даст осмотр комнаты, где убили девушку.
В комнате находились доктор Милц, уже завершивший осмотр, и околоточный надзиратель Ульяшин. Я спросил последнего:
— А что, есть ли сведения об этих меблированных комнатах? Или полиция вовсе сюда не суется?
— Отчего же не суемся, — даже как-то обиделся Ульяшин. — Ежели ищем кого, порой и облавы устраиваем. Ну, а так-то, конечно, место неблагонадежное.
— М-да, — вздохнул доктор Милц, окидывая взглядом обшарпанные стены комнаты. — И место неблагонадежное, и публика мерзкая.
— Хозяин сказал, — продолжил Ульяшин, — что комнату покойная вчерась сняла, как стемнело.
— Всех постояльцев допросили? — уточнил я.
— Так точно, — доложил он, — но никто ничего не слыхивал.
— Или говорить не хотят?
Ульяшин пожал плечами, как бы подтверждая, что и такое вполне возможно. И продолжил:
— Оружие убийства уже ищем, я велел все вокруг дома облазить.
— Сомневаюсь, что найдете, — предрек я ему.
— Ну, что я хочу сказать, — вмешался доктор Милц, — смерть наступила, очевидно, девять-десять часов назад. Причем, жертва не сопротивлялась. Или сопротивляться не могла. Скорее всего, это результат действия морфина.