И в самом деле, на прикроватной тумбочке лежал шприц и стоял аптечный пузырек с надписью «Морфий» на латыни. Я внимательно осмотрел оба предмета:
— А какова была доза?
— Яков Платоныч, — укоризненно ответил мне доктор, указывая на тело, — какая бы доза не была, причина смерти очевидна.
Я вновь взглянул на залитый кровью труп:
— Очевидней некуда.
Я отправил Ульяшина препроводить студента в участок. Пусть посидит, подумает. Может, вспомнит чего.
А сам присел на корточки перед мертвой девушкой, вглядываясь в ее лицо. Красивое лицо, даже в смерти. И на нем не заметно печати вульгарности, обычно накладываемой этой профессией. Просто красивое женское лицо. Мертвое. Интересно, что же привело тебя сюда, Григорьева Евгения? Кто и почему тебя так жестоко убил?
Ну, я это узнаю. Работа у меня такая, узнавать подобные тайны. И начну я, пожалуй, с заведения, в котором служила девушка. Может, ее подруги мне что-то поведают.
В доме терпимости было по-утреннему тихо. Вчерашние посетители уже разошлись, сегодняшние еще не подтянулись. За столом коротала время за пасьянсами уже знакомая мне Лиза Жолдина.
— Будьте любезны, — обратился я к ней, — я бы хотел увидеть Аглаю Львовну.
— Да? А она еще не выходила! — повернулась ко мне Лиза, и я отметил, что она слегка пьяна. То ли с вечера еще не протрезвела, то ли с утра рано начала. С девушками из заведения подобное не редкость.
Лиза усмехнулась и, слегка заигрывая со мной, пересела на диван, и приняла завлекающую позу:
— Так я могу распорядиться вместо нее! Чего Вы желаете?
Похоже, пьяна она сильнее, чем мне сперва показалось. Потому что в этом заведении все уже знали, что я прихожу только по делу и услугами барышень не пользуюсь никогда.
Я заговорил с ней строго, не обращая внимания на ее призывные жесты:
— В какой комнате проживала мадемуазель Григорьева?
— Проживала? — слегка встревоженно поинтересовалась Лиза. — А что с ней?
— Убита.
Это слово подействовало как заклинание. Лиза сделалась серьезной, села по-человечески. А в следующую минуту зарыдала в голос, на весь дом.
На ее крик и рыдания немедленно выбежала из своей комнаты встревоженная Аглая Львовна, Маман этого заведения. Взглянула на рыдающую Лизу, затем на меня:
— Яков Платоныч? Что-то случилось?
— Ваша подопечная, мадемуазель Григорьева, убита, — ответил я ей. — Комнату ее покажите.
Аглаю Львовну заметно огорчило принесенное мною известие. Но, будучи женщиной весьма сдержанной, она никак более не проявила своих чувств и жестом предложила мне следовать за ней.
Я осматривал комнату Жени, мало чем отличавшуюся от комнат других девушек, а Аглая Львовна, присев на кровать, рассказывала:
— Женечка часто ездила на могилку к своей матери. Я ее отпускала. Я, знаете ли, относилась к ней по-особенному!
— И что ж такого особенного в ней было, позвольте полюбопытствовать? — поинтересовался я.
— О! От нашей Графини многие голову теряли! — со значением произнесла Аглая Львовна. — Но она никогда, никогда не стремилась вырваться отсюда!
— Отчего же? — спросил я ее.
Подобное заявление и вправду было странно. Всем известно, что тайная мечта любой девушки заведения — покинуть дом терпимости и зажить обычной жизнью. Правда, обязательно жизнью обеспеченной при этом.
— Знаете ли, вкусила тяжелой жизни, — пояснила Аглая Львовна. — Она всегда была роковая!
— Денег при ней совсем никаких обнаружено не было, — сменил я тему.
Маман удивилась весьма:
— Да? Но она этим не была обделена, поверьте! Самая дорогая девочка моя!
Вот теперь в голосе Аглаи Львовна чувствовалось весьма заметное и очень искреннее огорчение. Что и понятно, ведь если Женя настолько пользовалась успехом, как рассказала мне Маман, то она приносила заведению изрядные барыши.
Я продолжил расспросы:
— Вы всех ее гостей знаете?
— Последний месяц, — сообщила мне Аглая Львовна, — можно сказать, что она была на содержании. Всего один гость посещал. Белецкий!
И, видя мое удивление, добавила:
— Да-да! Управляющий Яковлева!
— Это фабриканта Яковлева? — уточнил я.
— Его-с! — подтвердила Аглая Львовна с некоторой даже гордостью. — Это очень солидный клиент. Правда, здесь он никогда не оставался. Но, бывало, брал ее даже на два дня. А это недешево!
О Яковлеве я знал. Один из самых богатых и влиятельных жителей Затонска. Мы с ним, разумеется, не были знакомы. Но я слышал, что человек он весьма разумный. И, кстати, семейный. Видал я и его управляющего, пересекались в собрании. Белецкий производил впечатление господина весьма положительного, да к тому же, обожающего свою несколько деспотичную жену.
Ну да ладно. Всех проверим, со всем разберемся.
— А из новеньких, — спросил я Аглаю Львовну, — кто-нибудь к Жене проявлял интерес?
Та задумалась и тут же улыбнулась, видимо, вспомнив:
— Ах! Студент! — взмахнула она рукой. — Ну конечно! Студент нахаживал! Часами сидел в зале, знаете ли. Такой идеалист! Боже мой, откуда такие берутся!
Да уж, наши с Аглаей Львовной мнения по поводу студента совпадали в точности. Но у меня не было времени это обсуждать. Я вновь поменял тему:
— Мать, Вы говорите, у нее умерла. А отец?
— А о нем я ничего не знаю, — ответила Мадам, — Женечка была из Зареченска. Это на том берегу.
— Точный адрес знаете?
— Нет, — ответила она строго. — У нас здесь семейственность не поддерживается.
Когда мы с Аглаей Львовной покинули комнату Жени и вернулись в зал, там уже собрались все девушки заведения. Сидели вокруг стола опечаленные, даже не болтали между собой. Завидев нас, они испуганно вскочили.
— Ну, что все повылазили? — Прикрикнула на них Аглая Львовна. — Господин следователь ко мне пришел. Быстро по комнатам!
— Погодите, Аглая Львовна, — остановил я ее. — Я хочу с девушками поговорить.
— Скажите, над ней сильно издевались? — спросила со слезами на глазах одна из девушек, кажется, Паша. — Они же Женечку по дороге схватили?
Я обратил внимание на этот вопрос, отложив себе в память, что с Пашей нужно будет поговорить подробнее. Вообще-то, в заведении Маман грубость клиентов по отношению к девушкам не приветствовалась. Но кто знает, что можно купить за деньги? Нужно будет разобраться подробнее.
А пока я спросил девушек:
— Кто-нибудь знает, с кем Евгения могла встречаться на Малой Купеческой?
— Ее гости в такую дыру не хаживали, — ответили они мне.
— А не гости, а знакомые какие? — уточнил я.
— Если сама решила, то сама и пошла, — вмешался в разговор Полкан, местный швейцар. — Ничего не боялась!
— Женечка, она отчаянная была! — подтвердила Паша.
— Она за правду прямо на рожон лезла! — проговорил Полкан скорее неодобрительно. — Глаза белые делались! Аж жуть!
— За правду ее поди и убили, — тихонечко сказала Паша.
— За какую такую правду? — поинтересовался я.
Аглая Львовна демонстративно прокашлялась. Паша смешалась:
— А мне почем знать? — сказала она нарочито громко. — Женечка, она не любила о своих делах болтать.
Ну, ясно. При Маман она мне не скажет ничего. Я вежливо распрощался с Аглаей Львовной и девушками и попросил Пашу проводить меня до выхода. Не слишком изящно получилось, но мне сейчас не до тонкостей.
На лестнице Паша заговорила тут же сама, без моей просьбы:
— Господин следователь! Клиент у меня есть один. Ну, такой… Запросы у него… специальные.
И, чуть спустив с плеча воротник платья она показала мне след от укуса на плече. Изо всех сил укусил, гад, до крови.
— Он еще грозился иголками тыкать! Говорит, мне любо-дорого смотреть, как тебя корчит. А тут Женечкой интересовался!
Значит, в милом провинциальном Затонске объявился садист! Что ж, я с этим разберусь. Даже если он не имеет отношения к убийству Жени Григорьевой, я разберусь с ним обязательно.
— Кто такой? — спросил я Пашу.
— Жорж! — сообщила она мне испуганно.