— Псевдоним для визитов к вам? — уточнил я.
— Не могу знать, — помотала головой Паша. — У нас не принято документы спрашивать. В последний раз, когда он был, он все на Женечку засматривался. А так он только ко мне ходит. Может, они сговорились?
— Когда он снова придет?
— Да кто ж его знает? — испуганно ответила мне Паша. — У него нет расписания.
— Если появится, сообщить сможете? — спросил я ее.
— Непременно! — Паша быстро закивала, глядя на меня с надеждой. — Только Вы Маман не говорите! Ой, что-то я боюсь теперь Жоржа этого!
— Ну, а что Вам бояться? — постарался успокоить я девушку. — Любовь-то у вас давняя.
— Он совсем сдурел! — заплакала Паша. — Все хуже и хуже! Прямо одержимый! Издевается, как над лягушкой какой! — она вздохнула, утерла слезы: — А Женечка этого бы терпеть не стала.
— Значит, если появится, сразу за мной присылайте, — сказал я Паше на прощанье и покинул бордель.
Едва выйдя на улицу, я столкнулся с Коробейниковым, явно меня разыскивавшим. С утра мой помощник был занят, ездил по делам управления, выполняя поручение Ивана Кузьмича, а потому к началу расследования не успел. И теперь явно торопился наверстать упущенное.
— Яков Платоныч! — обрадовался при виде меня Антон Андреич. — Мне сказали, что Вы здесь, и я вот…
— Убитую звали Евгения Григорьева, — не теряя времени начал я вводить Коробейникова в курс дела. — Мать умерла, а вот отец жив, возможно. В Заречной слободе, на том берегу жили. Так что Вы отыщите, кто есть из родственников, и опросите.
— Всенепременно, — кивнул Антон Андреевич. — А что с Вершининым? Серьезные против него улики?
В голосе Коробейникова неожиданно для меня прозвучала искренняя встревоженность. Я взглянул на него внимательно:
— Так Вы что, осведомлены уже?
Антон Андреич покивал:
— Опросил его. Вины своей не признает.
Было похоже, что у моего помощника в этом студенте имеется личная заинтересованность. Я ответил ему как можно строже:
— Улики? Улики еще надо искать.
— Я давно знаю его! — принялся убеждать меня Антон Андреич. — Он не похож на убийцу!
А вот подобного я в расследовании не потерплю однозначно:
— И это говорит мне сыщик? — пристыдил я Коробейникова. — Похож-не похож? Удивляете Вы меня.
— Да в голове не укладывается, — смутился он. — Приятель, можно сказать, под подозрением.
Я никак не стал комментировать эти слова. Что тут обсуждать? Рано пока делать выводы, нужно собирать факты.
И, покинув расстроенного Антона Андреича, я отправился к доктору Милцу, чтобы узнать результаты вскрытия тела Евгении Григорьевой.
Доктор Милц, против обыкновения, находился в кабинете не один. Вместе с ним меня ожидал еще один мужчина, одетый по-врачебному. Александр Францевич представил мне его:
— Доктор Сомов, Константин Алексеич. Прошу его, как говорится, любить и жаловать.
Мы с Сомовым обменялись рукопожатием, и я тоже представился.
— Дело в том, — пояснил доктор Милц присутствие своего коллеги, — что доктор Сомов, я полагаю, был единственным, кто мог выписать морфин.
Ай да доктор Милц! Вот молодец! Я думал, мне будет непросто выяснить происхождение препарата, найденного у покойной Григорьевой. А он вот подсуетился, причем по собственной инициативе. И, вполне возможно, я сейчас получу объяснение того, откуда Женя взяла морфин.
Доктор Сомов сделал шаг к столу, намереваясь поднять простыню, закрывавшую лицо покойной. Приостановился на секунду, взглянул на меня вежливо:
— Вы позволите?
— Конечно, — Я отошел в сторону, чтобы не мешать врачам.
Сомов взглянул на лицо мертвой девушки, вновь опустил простыню и повернулся ко мне:
— Собственно, назначение абсолютно соответствовало показаниям. Выхода, к сожалению, не было никакого. У нее уже начинались боли.
— Так Вы лечили ее? — уточнил я.
— Да, это моя пациентка, — подтвердил Сомов.
— И болезнь у нее была неизлечимая?
— Да, — твердо ответил врач. — И она об этом знала доподлинно.
— В курсе были, чем девушка на жизнь зарабатывает? — поинтересовался я у него.
— Меня, как врача, это мало интересовало, — с легким раздражением в голосе ответил доктор Сомов. — Я провел обследование и выявил опухоль.
— И сразу же ей сообщили?
— Обрисовал ей общее положение дел. Максимум, полгода тяжелой болезни. Очень тяжелой. Признаться, — добавил он с некоторым недоумением, — восприняла она это совершенно спокойно.
— Возможно, уже чувствовала что-то, — предположил я.
— Да, несомненно, — вздохнул доктор Сомов.
— Ну что ж, благодарю Вас, — сказал я ему. — Вы свободны.
Доктор Сомов кивнул мне и Милцу и молча покинул кабинет.
— Значит, доктор Сомов, — обратился я к Александру Францевичу после его ухода. — И что же он за птица?
— Он очень толковый доктор, — ответил Милц, — имеет свою частную практику.
— Что же он, в таком случае, в больнице делает? — удивился я.
— Ну так ведь наш попечитель, — начал пояснять доктор, — ну, господин Яковлев…
— Он что, — перебил я Милца, — к нему отношение имеет?
Александр Францевич усмехнулся:
— Сомов его личный семейный доктор.
— Вот как! То доктор, то управляющий, — я взглянул на доктора Милца, размышляя вслух, — и за всеми господин Яковлев?
— Вы что, полагаете, — встревожился доктор, — что это он мог интересоваться девушкой?
Было, от чего встревожиться. Яковлев был не просто богачом, он был весьма влиятельной фигурой в городе, и уважаемой, так как не был жаден и на благотворительность денег не жалел. Именно он финансировал городскую больницу и приют для сирот в Затонске. И мне следует быть крайне осторожным и дипломатичным, если я хочу что-либо от него узнать в плане полицейского расследования.
— Во всяком случае, эти отношения нужно проверить, — ответил я Милцу. — Ведь при таких-то обстоятельствах она могла и на шантаж пойти.
Вечером того же дня я беседовал в своем кабинете со студентом Вершининым. Господин студент был подавлен и расстроен, но говорил охотно. Видно было, что ему хочется поделиться своим горем, и он готов рассказывать о погибшей возлюбленной любому слушателю, даже мне.
— Она принципы свои имела! — говорил он убежденно. — Мнения самого резкого свойства не боялась высказывать!
— Положим. И что? — поощрил его я к дальнейшему рассказу.
— Да вот! — волнуясь, продолжал студент. — Да хоть бы Полкану этому влепила недавно. Он, знаете, гостей из трактира водил, совершенно непотребных. Так она, не стесняясь в выражениях, начала его из-за какого-то психа отчитывать. В больницу, говорит, его надо свести, а не ублажать. Если б я только уговорил ее уехать…
Он и вызывал мое сочувствие своей романтичной наивностью, и раздражал одновременно. Сколько я перевидал их за время работы, таких вот мальчиков, исполненных романтических иллюзий. Правда, я их обычно встречал тогда, когда их иллюзии были разбиты. А сами они обмануты, ограблены. А иногда и не живы.
— Не стоит брать на себя того, что не по силам, — попытался пояснить я ему.
— Нет! — он слышал только себя, и мои нравоучения вряд ли могли его остудить. — Она могла бы выучиться! И навсегда покончить со своим делом!
Он налил себе стакан воды и залпом выпил:
— Да! Только она не верила никогда!
— Потому что не первый Вы у нее такой, — со вздохом сказал я ему, — с романтическими чувствами.
Он смотрел на меня с плохо скрываемым возмущением, явно сдерживаясь с трудом. Мальчишка. И если не расстанется он со своими романтическими воззрениями, жизнь быстро его с ними разлучит и сделает это, по своему обыкновению, весьма болезненно. Но, как бы то ни было, Женю он не убивал, я в этом уверен. Надо будет Коробейникову сказать, пусть порадуется.
— Вы, Николай, свободны, — сказал я Вершинину.
— Я действительно свободен? — он удивился и как будто не сразу поверил. — Я могу идти?
— Да, я не вижу пока причин Вас задерживать, — ответил я, — но и из города не отлучайтесь.