— Насчет девушек из заведения обольщаться не стоит, — попытался я умерить ее пыл.
— Обольщаться не стоит! — горячо возразила мне Анна. — Их совратили и бросили в бордель, а теперь покупают их любовь!
— Есть женщины, которые ни при каких обстоятельствах в домах терпимости не окажутся, — сказал я ей, умолчав о том, что сейчас смотрю именно на такую женщину.
— Разумеется! — горячилась Анна. — Общество подталкивает туда тех, кто слаб! Ведь и Лиза! Она же ведет себя точно ребенок, защищая себя!
Все-таки она удивительная. Весь мир защищать готова. И в каждом человеке способна увидеть добро. Можно было бы предположить, что это у нее от неопытности, он незнания жизни, со всеми ее темными и неприглядными сторонами. Но я ясно видел, что дело здесь не в молодости, а в ее удивительной душевной чистоте. И ни возраст, ни опыт не заставят Анну Викторовну утратить веру в добро.
— Вас послушаешь, — посмотрел я на нее с улыбкой, — так они прямо святые.
— Я Вам одно могу сказать, — очень твердо вымолвила Анна, глядя мне прямо в глаза, — осуждая Женю мы никогда не найдем ее убийцу.
Что ж, возможно, она и права.
Расставшись с Анной Викторовной, я отправился навестить отца убитой. Какая-то не до конца оформившаяся мысль, скорее, даже, ощущение, которое появилось у меня после слов Анны о том, что мать Жени избивали дома, не давала мне покоя. И я решил побеседовать с Григорьевым еще раз, теперь на его территории.
Григорьев сидел за столом и менял повязку.
— Как рука Ваша? — поинтересовался я у него.
— Заживет, что с ней станет, — буркнул он в ответ.
Мой визит его явно не обрадовал. Да и мне этот человек приятен не был. И комната его была мне неприятна, грязная и неухоженная, с огромным количеством пустых бутылок на полу. Пьет он, похоже, немало. А может, и запоями.
— Ничего нового не вспомнили? — спросил я.
— Нечего мне вспоминать! — ответил еще не грубо, но очень близко к тому.
— Странный Вы человек! — сказал я Григорьеву. — За Вами охотятся, Вас преследуют, а Вы отпираться вздумали?
— Ну не знаю я, кто это был! — повысил он голос.
Я сел без приглашения, посмотрел на него пристально:
— Дочь Ваша шантажировала своего женатого покровителя.
— Хорошо! — подскочил Григорьев. — А я здесь при чем?
— А не Вы ли всю эту затею выдумали? — предположил я. — Евгения неизлечимо больная была. Разыскала Вас, чтобы помириться. Ну, а Вы и присоветовали ей, чтобы деньги у любовника вымогать.
— Да не виделись мы! Не виделись! — он почти потерял самообладание. — И я не знал, что Женя болела!
— Сознаваться, я понимаю, Вам не с руки, — продолжал давить я.
— Да не в чем мне сознаваться!
— Только знайте, — предупредил я Григорьева, — теперь жизнь Ваша ломаного гроша не стоит. Ищут Вас те, кто ее убил.
— Вот ошибаетесь Вы, господин следователь! — проговорил он с вызовом.
Я поднялся, он тоже.
— А сами… — спросил я у него уже в дверях, — сами где Вы были третьего дня, с двенадцати до трех часов ночи?
Его самообладание лопнуло.
— Вот здесь я был! — заорал он в ответ. — Вот здесь я был, ну где мне еще быть?!
— Кто-нибудь Вас видел? — поинтересовался я спокойно.
— Ну, я не знаю, видели меня, не видели! — проорал он. — Я не знаю! Вы что думаете, что я свою дочь из-за денег убил?! Да Вы, Ваше благородие…
— Я к вам городового приставлю, — перебил я его истерику, — на всякий случай.
— Зачем мне это? — встревожился Григорьев.
— Считайте, что для охраны, — сказал я ему на прощание.
Выйдя на улицу, я с удовольствием вдохнул чистый морозный воздух и оглянулся.
Неподалеку от двери сидел на корточках паренек, явно из фартовых. Я приметил его еще при входе. У сыщика на профессионального вора взгляд наметанный. Но решил, что мало ли зачем он тут, может, остановился ненадолго. Однако, я пробыл у Григорьева достаточно, а парень по-прежнему оставался на том же месте. А не Григорьева ли он пасет? Надо проверить.
Я подошел по ближе:
— Кого караулим?
— Чо? — поднялся он мне навстречу с типичной блатной наглостью.
Ну это нам раз плюнуть, не впервой таких осаживать. Я отвлек его внимание, ткнув тростью в грудь, и тут же схватил за ухо специальным прихватом. Чуть дернется — и оставит ухо в моей руке.
— Хочешь, ухо оторву? — поинтересовался я у него. — Ждешь кого?
— Бабу! — взвыл он. — Бабу свою жду!
— Ну так пошли к ней, — предложил я, встряхивая его за ухо.
— Не пойду! —упорствовал он, но я по глазам видел, боится.
— Тогда пошли со мной в управление! — сказал я ему и, как держал, за ухо, повлек парня по улице.
В управлении, освобожденный от моей хватки и посаженный в клетку, он снова осмелел и пробовал куражиться.
— Не знаю, что Вам надо, — ухмылялся он в ответ на мои вопросы. — Может, сплясать?
И выбил чечётку каблуками.
— Дерзкий, значит? —обозлился на него Коробейников. — Понадобится — и спляшешь. Антимоний тут с тобой никто разводить не будет.
— Кто ж тебя к Григорьеву-то приставил? — задумчиво поинтересовался я у задержанного.
И в самом деле интересно. Парень — типичный фартовый. Явно сидел, возможно, и не раз. Такие в одиночку не работают. И с чего же это Обчество заинтересовалось нашим безутешным папашей?
— Не знаю никакого Григорьева! — нагло ответил воришка.
— Дружков своих сдашь, — пообещал я ему, — отпущу.
— Каких дружков? — намеренно-театрально удивился он.
— Я ж их все равно найду, — надавил я на него, — а слух пущу, что ты навел.
Он рассмеялся:
— И какая мне тогда разница!
— Разница такая, — объяснил я ему, — что слух я пущу до того, как их поймают.
Ну, куражиться он перестал, по крайней мере. Понял, что если я исполню свою угрозу, то ему не жить. Его везде достанут. И в камере тоже.
— Зря стараетесь! — он подошел к самой решетке, глядя мне в глаза. — Не знаю я ничего.
Стало быть, либо дело очень серьезное, либо он надеется, что его подельники закончат все очень быстро. Иначе бы испугался и проболтался.
— Ну-ну, посиди, подумай, — сказал я ему и пошел в кабинет.
Коробейников пошел следом за мной:
— Яков Платоныч! Дак морда натурально каторжная! — заговорил он возбужденно. — Они Женю убили! А теперь за отцом ее охотятся!
— Есть пока одна закавыка, — охладил я пыл моего помощника. — Сколько было на теле девушки ножевых ран? А эта публика приучена с одного удара на тот свет отправлять.
— Ну хорошо, — не сдавался Антон Андреич, — убил, может быть, Белецкий. А потом нанял людей, чтобы они отца добили. Ну, за шантаж.
— А что, отец не виновен? — спросил я Коробейникова.
— А за что ж… — Антон Андреич даже руками развел, так удивился. — За что ж ему дочку-то убивать?
Ну да. В идеалистически настроенную голову моего помощника мысль об убийстве дочери отцом может закрасться только по ошибке. Ну или с моего хорошего пинка. Он до сих пор удивляется, когда мужья жен убивают. А уж чтобы отец, да родную дочь!
А вот мне эта версия казалась все более правдоподобной, хотя доказательств ее у меня не было никаких. Даже мотивов я не понимал. Но чувствовал, что прав. И появление в деле фартовых людей, следящих за Григорьевым, косвенно подтверждало мои подозрения. Но излагать эту версию в полноте пока рано. Ее и версией-то не назовешь: ни мотивов, ни доказательств. Одна моя интуиция.
— Как нарочно, все запутано! — возмутился несовершенством мироздания Антон Андреич.
— А кто обещал, — спросил я, — что нам убийцу на блюдечке подадут?
В этот момент в дверь вежливо постучали, и дежурный доложил:
— Ваше Высокоблагородие, к Вам господин Яковлев Степан Игнатьевич!
Яковлев вошел и, кажется, заполнил сразу весь кабинет. Он был крупным мужчиной, косая сажень в плечах. Голову брил наголо. Одет богато, но без франтовства. И от всей его фигуры исходило могучее ощущение уверенности в себе. Колоритный персонаж. Я поднялся ему навстречу.