— Здравствуйте, — поздоровался он первым. — Я хотел бы переговорить с Вами. Если возможно, с глазу на глаз.
Я взглянул на Коробейникова, и тот, без слов все поняв, быстро вышел.
— Благодарен Вам, — продолжил Яковлев, когда мы остались одни, — что дали мне возможность прийти самому. Смею надеяться, что Вы поймете меня, как мужчина, войдете в мое положение.
— Не дело это следователя, в положение входить, — улыбнулся я ему вежливо.
— Понимаю, — согласился Яковлев. — Однако надеюсь, что мое имя не будет упомянуто в связи с этой историей. С Женей действительно встречался я. Мы были знакомы с ней всего лишь месяц. Однажды ей стало плохо, и я настоял, чтобы она обратилась к моему доктору. Он вынес ей диагноз.
— И как она это приняла? — спросил я.
— Она улыбнулась сквозь слезы, — ответил он, — и сказала, что может оно и к лучшему. Скоро с матерью встретится, — он помолчал и продолжил: — Женя необыкновенная девушка. Да, если Вы нашли деньги, знайте, это я ей сам хотел помочь.
— А кто знал, что Вы дали ей крупную сумму? — поинтересовался я.
— Никто. Я дал ей лично в руки, — он вздохнул. — Мне кажется, она даже не поверила.
— А о вашей связи с Женей кто-то знал? — спросил я его. — Кроме Белецкого?
— Только студент, — ответил Яковлев, — ее воздыхатель. Я его видел несколько раз, но Женя сказала, что он безобидный.
— Значит, он и за Вами следил! — удивился я.
Яковлев посмотрел мне в глаза очень тяжелым взглядом.
— Я, со своей стороны, — сказал он очень внушительно, — делаю все, что в моих силах, использую все свои возможности, чтобы найти убийцу.
— Надеюсь, Вы понимаете, что Вы должны сообщать полиции обо всех вновь открывающихся обстоятельствах. И самосуд не устраивать, — предупредил я его.
Он окинул меня еще одним тяжелым взглядом:
— Честь имею.
И вышел.
Итак, можно считать, что мои подозрения подтвердились. Фартовых нанял Яковлев, он это почти признал. Во всяком случае, ясно дал понять. Ну, или Белецкий для Яковлева, не суть. И охотятся они на Григорьева. А такие просто так охотится не станут — значит, уверены, что тот виновен. Мотив Григорьева пока не понятен. Но это он мне и сам расскажет. А вот как его расколоть? У меня ведь даже малейших доказательств нет! Остается одно — провокация. И я знаю, кто согласиться мне помочь.
Я попросил дежурного вызвать в управление студента Вершинина. А сам пока отправился пообедать.
Когда я вернулся с обеда, волнующийся Вершинин уже ожидал меня. Я постарался его успокоить и задал несколько вопросов, подводя разговор к интересующей меня теме.
— Да, — отвечал мне Вершинин, — я был осведомлен, что Женя встречается со Степаном Яковлевым. Но больше я с ней никого не видел.
— Николай, Вы должны будете мне помочь, — обратился я к нему. — Хотя моя просьба может показаться Вам странной.
— Я готов! — взволнованно ответил Вершинин. — Все, что скажете, лишь бы убийцу поймать!
— Я устрою Вам очную ставку, — приступил я к объяснениям, — на которой перед Вами будет, скажем, три подозреваемых. И Вы должны будете указать, что видели, как один из них уходил из номера Жени в ночь убийства.
— Но ведь я никого не видел! — изумился студент.
— Сделайте это ради Жени, — попросил я его.
Разумеется, Вершинин согласился. Мы еще обсудили подробности того, как все будет происходить, а затем я, оставив Вершинина ждать в кабинете, отправился к Григорьеву, чтобы лично доставить его в управление. Я был уверен, что справлюсь с ним. А на всякий случай, там городовой имеется, к Григорьеву мною приставленный.
Но, поднявшись на этаж, где была расположена комната Григорьева, я еще раз убедился, что в этом деле ничего моим планам не соответствует. Потому что городовой в коридоре действительно имелся. Но он лежал на полу, оглушенный, связанный, и с кляпом во рту. И без револьвера, что особенно неприятно. А из комнаты Григорьева доносились характерные звуки драки.
Я вытащил кляп и привел городового в чувство:
— Сколько их там?
— Двое! — выговорил он с трудом.
Я развязал узел на его руках (дальше сам распутается) и, приготовившись, ворвался в комнату. Самое неприятное, что стрелять было нельзя. Во-первых, нападавшие нужны были мне живыми, а во-вторых, в суматохе я мог пристрелить Григорьева, который был мне нужен еще сильнее. Поэтому я решил обойтись тростью, благо она для этих целей прекрасно подходит, и не раз мною так использовалась.
Они не ждали нападения, а потому оказались легкой добычей. Несколько хорошо выверенных ударов в нужные места — и вот они уже валяются на полу и воют от боли. Я сунул вошедшему в комнату пошатывающемуся городовому его же пистолет, а сам выволок в коридор избитого Григорьева. Он был еще жив и даже не слишком помят. Видимо, господа фартовые получили приказ убивать его долго.
— Кто это? — спросил я Григорьева со злостью.
— Я не знаю! — еле выдавил он через разбитые губы.
— Ты дочь убил? — дал я ему последний шанс признаться добровольно.
— Я никого не убивал, —выговорил он с трудом.
Снова запирается? Плевать! Все равно я его расколю!
Я вызвал еще городовых на подмогу и, упаковав нападавших как следует и прихватив Григорьева, отправился в управление.
В своем кабинете я обнаружил всю компанию идеалистов в полном сборе. Оказывается, пока я ходил обедать, Коробейников, узнав, что я велел привезти Вершинина, и, решив, что я снова того подозреваю, отправился вызывать подмогу в лице Анны Викторовны. Я не понял толком, в качестве медиума или просто для позитивного на меня влияния. Когда же Антон Андреич с Анной Викторовной вернулись в управление, то меня они снова не застали. Зато нашли в кабинете Вершинина, который им и объяснил, что его ни в чем не подозревают. После чего вся троица осталась ждать меня. Видимо, для поддержки друг друга. Или просто за компанию.
Разобравшись в причинах изобилия юных идеалистов в моем рабочем кабинете, я махнул про себя рукой и не стал их разгонять. Толку-то? Пусть хоть на глазах будут. Быстро приказал организовать опознание для Вершинина, использовав в качестве дополнительных подозреваемых тех двоих, что избивали Григорьева. Коробейникова же вместе с Анной Викторовной оставил сидеть в кабинете, строго-настрого наказав не высовываться. Как ни странно, они меня послушались. Для разнообразия, видимо.
Мы с Вершининым подошли к клетке. Перед нами, в позах вольных и вызывающих, стояли двое фартовых, задержанных мною на квартире Григорьева. Сам же Григорьев скромно встал с краю, стараясь быть как можно незаметнее. Видимо, соседство людей, совсем недавно безжалостно его избивавших, безутешного отца смущало.
— Свидетель Вершинин, — начал я имитацию процедуры официального опознания, — перед Вами трое подозреваемых. Укажите, кто третьего дня ночью выходил из комнаты Евгении Григорьевой.
Вершинин, предупрежденный и натасканный мною, сделал вид, что задумался, внимательно рассматривая всех троих. А потом указал на Григорьева:
— Его. Его видел.
— Уверены? — переспросил я для проформы.
— Совершенно, — не дрогнул Вершинин. — Видел, как он из комнаты Жени выходил.
Григорьев, боявшийся соседей по клетке и совершенно не ожидавший опасности от моего опознания, был поражен и произнес от неожиданности:
— Этого никто не мог увидеть!
— Этого никто не мог видеть? — переспросил я его. — Или этого не могло быть!
Григорьев понял, что проговорился невольно, заморгал, стал тереть губы, будто надеясь загнать в них невольно вырвавшиеся слова.
Мне было достаточно увиденного и сказанного. Он испуган и деморализован, да к тому же уверен, что у меня есть свидетель. Якобы есть, но Григорьев-то об этом не знает. Чуть поднажать, и признание будет.
Я провел Григорьева в свой кабинет, где ожидали позабытые мной Антон Андреевич и Анна Викторовна. Ее-то я зачем оставил, спрашивается? Сразу нужно было домой отослать!
— Убийца — отец? — вслух изумился Коробейников, когда увидел, кого я привел.