Виктор с удивлением посмотрел на свою руку, сжимающую черные палочки. Действительно, японский инструмент для отправки пищи по назначению лежал в его руке удобно и привычно, словно знакомая с детства вилка.
— Ну ладно, не хочешь — не говори, — слегка надулся Колян. — Поел?
— Угу, — сыто отозвался Виктор, ставя пустой кувшин на столик и заворачивая палочки обратно в тряпку.
— Ладно, я пойду пока, посуду отнесу. Ты до завтра из сарая не высовывайся, чтоб япошки тебя не заметили. На рассвете они к себе обратно под землю свалят, а я перед дедом за тебя замолвлю словечко. Будешь мне помогать, хватит мне за себя и за того парня ишачить.
— А что за дед? — поинтересовался Виктор.
— Да типа завхоза местного, — скривился Колян. — Древний как Фудзияма и такой же крутой — не подойди. Ну знаешь, типа, нет начальника выше уборщицы. Всех здесь шпыняет, и все его слушаются. Как же, смотритель при старом додзё, куда уж нам, сирым да убогим. И по-русски матерится не хуже наших таксистов.
— То есть как по-русски? — удивился Виктор. — Он что, не японец?
— Хе! Ты думаешь, что по-русски только русские матерятся? — хмыкнул Колян. — Здесь все это могут. Школа-то с нашим уклоном.
— Ничего не понимаю, — покачал головой Виктор.
— Чего тут не понимать? Завтра обрати внимание — над входом в додзё висит табличка с цитатой из офигенно крутого древнекитайского полководца Сунь-Цзы, которого даже японцы уважают: «Тот, кто знает врага и знает себя, не окажется в опасности и в ста сражениях. Тот, кто не знает врага, но знает себя, будет то побеждать, то проигрывать. Тот, кто не знает ни врага, ни себя, неизбежно будет разбит в каждом сражении».
— Ты хочешь сказать, что мы — враги для японцев?
— Ну, официально нет, — снова хмыкнул Колян. — Но сам посуди — в Русско-японскую они царским войскам навешали и шмат Сахалина оттяпали. Потом после революции мы их с Сахалина попросили. А в Отечественную ещё и Курилы забрали в качестве военного трофея. Так у них теперь основная тема: отдайте Северные территории, то есть Курилы, и будем дружить. А мы им — а давайте так дружить, без Северных территорий и Охотского моря, которое само собой к тем Курилам прилагается. В результате дружбы как-то не получается. Потому здесь, в Школе, они все поголовно русский учат. Так, чисто на всякий случай.
— Так они меня отметелили потому, что я в их глазах враг? — мрачно поинтересовался Виктор.
— Вряд ли, — покачал головой Колян. — Скорее, за то, что в древнем додзё в ботинках был. При входе в японский дом разуваться принято. А ты в ботинках, да еще и в додзё. Дед бы увидел — ору было б на сутки. Причем орёт он жутко противно. Так что уж лучше лишний раз трендюлей схватить, чем его слушать.
Вспомнив о русскоговорящем деде, «братан» заторопился:
— Ну все, побежал я, давай до завтра.
— А ты как же? — спросил Виктор. — Спать-то где будешь?
— За меня не боись, — подмигнул Колян и широко улыбнулся. — У каждого матёрого ниндзи везде должна быть своя нычка — и не одна. Запомни, это основной закон Школы.
Сказал — и растворился в ночной темноте, сгущающейся за дверным проёмом.
Виктор улегся обратно и в широкую щель недостаточно плотно прикрытой сёдзи принялся наблюдать, как черная пелена ночи поглощает угол японской избы, которую Колян называл «старым додзё». Когда у тебя есть в жизни серьезная цель, со сном можно и повременить.
Он точно помнил — в каменной трубе ботинок на нем не было. Значит, тот, с резиновой мордой, обул его и уложил в додзё — мол, не сдохнет от яда, так ученики забьют. Руки марать не хотел, что ли? Или, как покойный Стаc, на вшивость проверял?
— Задолбали, суки, — прошептал Виктор, извлекая из рукава украденную палочку-хаси и пробуя пальцем остроту кончика. — Куклой для пинков никогда ни для кого не был и не буду.
Острота была недостаточной для задуманного. Разве что зубами чуть обжать…
Обжать зубами не получилось. По твердости палочка была похожа на железную.
Виктор пошарил по стенам, нащупал что-то типа садовых ножниц и кое-как заточил ими своё оружие.
Тем временем бархатная темнота ночи затопила все вокруг. Виктор осторожно отодвинул сёдзи и выглянул наружу.
Вроде никого. Лишь два овальных подвесных фонаря из рисовой бумаги, закрепленных под маленькими островерхими крышами на специальных столбах, покачиваются в такт порывам ветра, бросая на стены старого додзё причудливые движущиеся тени.
Он, крадучись, вышел из сарая и, стараясь не попасть в освещенную зону, двинулся вдоль стены.