Но Григоре уперся. Один бог знает, сколько времени он копил деньги, чтоб купить свинью. На четвертый день собака вернулась. Жалостно скуля, она на брюхе по снегу ползла к хозяину. Он ждал. Не двигался с места. Виновник приблизился, дрожа всем телом.
Григоре кипел от ярости. Когда пес лег у его ног, он изо всей силы ударил его сапогом.
— Вот тебе!
Пес захрипел, но Григоре тут же сломал об него палку. Выбежала Аглая, заклиная мужа не добивать собаку. Но все было напрасно; от собачьей крови покраснел снег.
— Что я наделал?! — опомнился наконец мусорщик. С горя он пошел к Стере и напился.
А в общем, собаки были довольно безобидные всю зиму. Происшествия случались редко. Кому-то порвали штанину, подох какой-нибудь кобель от подброшенной отравы, и только в феврале они словно с цепи срывались…
Сперва, на масленицу, они принимались за кошек. Крыша трактирщика гудела от кошачьих боев. Свадьбы на кровлях тянулись нескончаемой чередой, и псы осаждали водосточные трубы.
Караулили в засадах. Медно-ржавая ущербная луна всходила часам к восьми вечера. На жестяные крыши падал бледный свет, похожий на тонкий слой снега.
Из чердачных окон доносились фырканье и завывание котов. Им вторило мяуканье, низкое, протяжное. По кровле катались извивающиеся клубки.
Внизу, притаившись за дождевыми бочками, в напряженном ожидании замирала свора. Псы неподвижно стояли, подняв морды к луне. Перламутром отливали их острые как бритва клыки.
Полосатый кот трактирщика любил гулять вдоль кирпичных труб. Кошки прыгали на крышу сарая, кот останавливался у конька и с безразличным видом мурлыкал.
— Мя-ау! Мя-ау! — слышалось по соседству с ним. Растрепанный комочек шерсти робко крался по карнизу.
— Мяарла-ау, мяарла-ау! — отвечал полосатый.
Кот шевелил усами. Собаки настораживались. Подойдя поближе, кошка замирала. Кот делал вид, что не замечает ее. Затем вдруг прыгал. И они сливались, фыркая и шипя.
Потом кот волочил невесту к краю крыши и сталкивал во двор.
Псы только того и ждали. Они разрывали кошку в клочья, орошая кровью голубой снег.
Кошачьи свадьбы продолжались не одну неделю — не стихали до марта. Часам к девяти, когда в молочном тумане над крышами уже плыли звезды, крадучись, собирались серые банды. Из ямы вылезали шелудивые коты сифонщика. Они прыгали через заборы, на фоне освещенных окон мелькали их страшные тени. С противоположной стороны, с Гривицы, сюда устремлялись кошки железнодорожников, длинные, черные, с желтыми, горящими в темноте глазами. Они обходили широкие мрачные дворы, лезли вверх по шестам, прислоненным к дымовым трубам, перепрыгивали через водосточные трубы и оттуда попадали на пыльные чердаки. Коты встречались под балками и устраивали жестокие бои. Они прятались в темноте за любым выступом и оттуда внезапно бросались друг на друга, раздирая шкуры соперников острыми когтями. Дрожали и осыпались глиняные потолки.
Кошмарные ночи! Уже шли весенние дожди, а коты все не унимались.
В апреле кошки обзаводились котятами. Во всех сараях слышался писк. В кошачьем царстве наступало умиротворение.
Тогда безумие охватывало собак. Они выбегали на улицу все, и большие и маленькие, срываясь с привязи, ломая заборы. По двадцать кобелей за хвостом одной сучки. Было на что посмотреть! Только клочья летели!
Пес Гогу уходил со своей сворой на Грант или на Тарапаны. Собаки отбивались от дома. Они мчались галопом по огородам, по нежно зеленеющим грядкам и кидались в черную глубину ямы, где томились сучки старьевщиц.
Кобель портного останавливался вдалеке, принюхивался и острым взглядом выбирал себе подругу. Он возбужденно кружил вокруг нее, задрав хвост и грозно ворча. Затем приближался и отрывисто лаял. Просовывал между клыками кончик длинного слюнявого языка, свирепо рычал около перепуганной сучки и ластился к ней. Псы олтян бросались к нему и затевали драку. Но кобель смотрел на вещи серьезно. Обнажал клыки, грозно сверкал глазами и принимал бой. Тела извивались на земле, вздымая тучи пыли. Каждый злобно искал глотку соперника.
Кобель все-таки брал верх, он прогонял остальных и возвращался, довольный собой. Сучка сама подходила к нему и отдавалась на волю победителя.
К вечеру свора поднималась по каменистому склону и мчалась через поле в соседнюю магалу. Позади вилась клубами пыль. Бег обрывался только у мастерских, когда собаки попадали на грязные улицы окраины. Из дворов выскакивали новые своры. Выделялись борзые железнодорожников — длинноногие, с острыми мордами. Черная мохнатая банда куцаридцев во главе с вожаком яростно бросалась на чужих псов. Выходили бабы, колотили их палками, обливали помоями. С наступлением ночи псы проносились по Гривице, недалеко от переезда. Из сторожки выскакивали собаки стрелочника. Перебегали через серые рельсы и, протяжно лая, присоединялись к своре, которая выбиралась на Китильскую дорогу. И продолжались собачьи свадьбы.