Но время шло, и шайка редела. Сперва ищейки накрыли Нику Шкуру. Он и Санду вышли промышлять на Гривицу. Улица была залита грязным месивом, в котором увязали подводы и кони. На краю тротуаров смерзлись остатки последнего черного снега. Деревья с набухшими почками, казалось, окостенели. Запоздалый мороз держался в городе. Рваное темное небо висело над лавками торговцев. Холодный ветер гремел жестяными вывесками.
Поеживаясь, воры выискивали «клиента». Впереди шел долговязый Нику и, как обычно, заглядывал в витрины и косил по сторонам. И угораздило же его влипнуть с тем «гусем»!
Нику легонько толкнул его прямо в объятия Санду, который запустил руку к нему в карман. Бог весть, в чем он оплошал, только «клиенту» стало щекотно, и он заорал: «Воры!» Не успели они и повернуться, как полицейские наложили лапы на Нику Шкуру.
Санду Счастливчик увязался за ними в толпе, прикидываясь, что не знает Нику. А потерпевший молотил того кулаками по лицу. И остановились они у самой префектуры. Прощай, свобода! Санду постоял у ворот, поглядел вслед напарнику. Знал он, что такое префектура…
Если б Нику повели в какой-нибудь участок, можно было бы что-нибудь предпринять: подкупить полицейских или охранников. Те могли сделать вид, что акт затерялся или еще что, а там кто хватится?
У Санду был по этой части опыт. Сначала тебя фотографируют, потом берут отпечатки пальцев, стригут — и под замок. Теперь, как ни крути, Нику получит срок. И Санду кинулся к Бозонче доложить.
Тот играл в карты с Георге и Параскивом.
Хозяин сразу понял — дело дрянь.
— Что случилось? — вскинулся он.
— Накрыли Нику Шкуру…
Бозонча бросил карты.
— Где?
— На Гривице, у моста Бассараба. Мы работали, и клиент учуял.
Наступило молчание. Хозяин сказал:
— Все ясно, нечего лясы точить! Останется только Дидина. Мы уходим в яму. Собирайте барахло.
В два счета смылись. По дороге Бозонча повторял:
— Лишь бы не раскололся…
И думал о том, что сперва схватят цыганку, будут бить, чтоб сказала, где они скрываются, как уж не раз били. Но она ученая, черт в юбке, она не продаст… Зашли в трактир. Четыре литра сивухи влили в себя. Вот тогда и узнал Параскив: кто проболтается и выдаст своих, тому не миновать ножа — Хозяин из-под земли достанет.
Георге рассказывал молодому вору:
— Хватают тебя тепленького, прямо из постельки, коли ты не учуял ищеек. В самый сон накрывают. Волокут куда надо. Сперва бьют по морде. Молчишь — вызывают легавого. Отводят тебя в подвал, и сидишь там трое суток не евши, не пивши. Снова приводят. Надумал? Нет. Отлично! Раздевают тебя донага и мокрым канатом лупцуют, пока спина не почернеет. Отливают водой и опять спрашивают: «Скажешь?» Ты начинаешь путать. Опять бьют. Дух из тебя вон! Будь ты хоть семижильным, все равно что-нибудь ляпнешь. Это им в самый раз, хватают других, и так — словечко от одного, словечко от другого — полная картина получается. Такое у них ремесло. Когда меня поймали в последний раз, я ни слова не сказал. Мычал — дурак дураком, что с меня взять?..
Услышал это Санду, скривился, сплюнул.
— Опять болтаешь, чертова холера! Ты не слушай его, Параскив, он хвастается! Как лизнет водки, так и пошел брехать. Того гляди, сейчас расскажет, как он потрошил Национальный банк!..
Георге и ухом не повел. Раз у него язык чешется, не остановишь.
— Как попадаешь туда, божишься, что завяжешь навсегда, лишь бы дожить до воли. А раскроются для тебя тюремные ворота, увидишь солнышко, и сразу другое настроение. И опять принимаешься за старое!
Хозяин молчал, насупленный, мрачный. Он чувствовал себя старым, уставшим. Долго ли еще ему будет везти? Ведь годы сказываются; он раздобрел, обмяк, и если теперь попадется, то навряд ли выскочит! В молодости легче бежать из каталажки: ловкость спасает и кровь горячая…
Что за весна! Лопались почки акаций, и яма вся зазеленела, буйно полезли сорняки. Ветки кустарника вымахали стрелами. Ветер застревал в них, как в струнах арфы. Выпадали тихие ночи с белыми мелкими звездами. У пруда вновь запылали костры. Их пламя лизало молодую траву.
Воры сходились сюда к закату, спускались в овраги и ночевали под обрывистыми берегами. Георге пел:
Санду Счастливчик принес мешок с едой, а Параскив — тряпье для подстилки.