Раздался громкий треск, и вверху вспыхнул маленький огонек. Владелец силомера протянул ему выигрыш и взял молоток из рук. Затем установил новый пистон.
— Готово, кто хочет попробовать? Испытать силу!
— Я, — сказал Бозонча.
— Ты уже бил.
— А что, больше нельзя?
— Тебе я не дам.
Вор вскинулся:
— Как так не дашь? Это что за штучки?
— Все. Ты получил свое и ступай с богом…
Бозонча не поверил своим ушам. Видно, здесь его не знали.
— Интересно… — проворчал он.
А тот не уступал, оттирая Хозяина. Вокруг собрались зеваки. Дидина попросила:
— Не связывайся.
Едва успокоила его. Он протянул молоток Параскиву:
— Попробуй!
Параскив взял в руки молоток. Он был тяжелый. С трудом поднял его над головой. Ударил изо всей силы, но пистон вверху не выстрелил. Цыганка засмеялась тоненьким звонким смехом. Кровь бросилась ему в лицо. Он видел, как сверкнули ее ровные белые зубы, как она сощурилась, потешаясь над его неудачей. Не будь Бозончи, он истоптал бы ее ногами, научил бы уму-разуму. И мысленно Параскив поклялся вздуть ее где-нибудь на узкой дорожке.
Бозонча надел пиджак и съязвил:
— Видать, так ты и с бабами!
Перед уходом Санду Счастливчик обчистил одного шулера, который, тасуя три карты, зазывал зевак:
Но Санду знал фокус, он сделал ставку и дважды забрал у шулера денежки, пока тот смекнул, что наскочил на знатока. Вор сказал ему:
— Поучись еще, щенок!
Кругом смеялись, Санду отошел довольный. Хватит, появились полицейские. У Дудештской заставы воры разбрелись в разные стороны. Хозяин ушел с зазнобой в ее гнездо в Трей Койнач, а Санду повел старика и Параскива в свое убежище.
Хорошо гулять весенним вечером! Весь Бухарест пропах мититеями, а на Тарапанах слышна была музыка. Вдоль улиц весело поблескивали фонари.
Только Параскив был не в себе. В мыслях у него застряла Дидина. А в это время она любилась с Бозончей.
— Что с тобой, голубок? — спросил старик.
— Ничего. Просто скучно.
— Брось, знаю я, откуда пошла эта скука…
Санду усмехнулся в усы. Сказал как бы между прочим:
— Видать, надоела тебе хорошая жизнь…
Подходило к концу жаркое, знойное лето. Изредка выпадали дожди. Воры сидели в Бэнясе на берегу, поджидая товарняки, которые обшаривали по ночам.
Однажды в субботу полицейские схватили и Георге и Параскива. Те вышли на Гривицу, чтоб вынюхать что-нибудь. Уже пожелтели акации на Торговой улице. Парило, как бывает в конце июля.
— Скоро осень, — вздохнул старик, — а мы все голоштанные ходим…
— Одряхлел ты, Оборвыш! — равнодушно сказал Параскив.
Что знал молодой вор о его жизни? Тридцать лет воровать — и остаться ни с чем, словно прокляты были те деньги, что прошли через его руки. Пора бы своим углом обзавестись, думал старик. Палаты он мог бы иметь, если б копил, а не транжирил на баб.
Они миновали вокзал и нырнули в толпу. На Гривице полно было купцов и крестьян. Торговцы выносили товар, раскладывали его на стульях и вопили:
— Кому крепдешин, мадаполам, саржу?
— Обуй разок! Примерь!
— Глянь-ка, братец, что за костюм! Экстра-люкс!
Продавцы тянули мужиков за руки, втаскивали в лавки и выманивали у них денежки.
Старый наводчик принюхивался. Вот толпой идут железнодорожники. Сегодня день получки, и тут можно поживиться. У него чесались руки от желания пощупать шуршащие сотенные в кармане.
— Быстрей, Параскив, — торопил он. — Тебя только за смертью посылать…
Когда они подошли к мастерским, он заметил легавых.
— Стоп! Ищейки!
Они бочком, бочком — хотели смыться, но вдруг перед их носом выросли Рика и Сула с арапниками в руках. Молодой их не знал. Всего раз столкнулся он с возчиками, да и то ночью, когда крали кобыл. Зато верзилы хорошо знали Георге. Он побледнел. Дернул Параскива за рукав в сторону. Но было поздно.
— Это шайка Бозончи! — закричал Сула и набросился на старика.
— Попались наконец, голубчики! — произнес Рика, хватая молодого.