Лина в белом платье с кружевными рюшками по подолу и на узких рукавах ступала возле Стере робко, едва дыша и никого не видя. За ней следовали посаженые — пекарь и его жена, они несли белые стеариновые свечи, перевитые цветами сирени. Далее выступали тесть и теща: мастер, нарядный, в праздничных лакированных туфлях, вел жену под руку, следом — сторож со своей половиной, свидетели жениха. Григоре ковылял — ботинки жали — и поминутно оглядывался. Аглая вырядилась во все лучшее, что нашлось в доме, и потихоньку увещевала мужа вести себя пристойно, а то вон сколько народу на них глядит.
Жених и невеста приблизились к аналою. Вдохнули чадный запах свечей, услышали бренчание кадила и замерли в ожидании. Люди в церкви сгрудились, чтобы поглазеть на новобрачных. Собрались чуть ли не все мусорщики Куцариды. Лина прижалась к посаженой матери. Девушку пробирал до костей холод древних каменных сводов. Ей плакать хотелось, но не было слез. Она поискала в толпе Николае. И не нашла его. В глазах рябило от золотистого солнечного света, бьющего сквозь церковные окна и перемешивающегося с маленькими веселыми огоньками свечей. Тяжелое нарядное дорогое платье приятно пахло мускусом. Жена пекаря погладила Лину теплой ладонью, и девушке теперь показалось, что все ей нравится и она ни о чем не жалеет. Она ведь, как водится, мечтала о той минуте, когда станет невестой. И вот она и вправду стоит в церкви рядом с мужчиной, которого должна впредь любить и уважать.
Священник в парчовом облачении, в вытканной золотыми крестиками епитрахили подошел к жениху и невесте. Поблескивали хоругви с ликом богородицы, держащей младенца на руках. У батюшки были добрые глаза и мягкий грудной голос. Он читал из Евангелий, переворачивая листы мизинцем и закрывая поочередно большие книги в тяжелых медных окладах с серебряными застежками. Потом батюшка произносил нараспев молитвы, которые он знал наизусть, ждал ответа дьячков, скрытых в тени клироса, и выбрасывал кадило в сторону толпы. Цепь равномерно позвякивала, словно колокольца; расходился волнами благоуханный дым. Пел мужской голос, слышался сухой кашель Григоре. Стере вдруг увидел перед собой обручальные кольца, свадебные венцы на красной бархатной подушке. Жених и невеста поклонились несколько раз, охваченные благоговением.
Потом оба почувствовали, как железные обручи сжали их горячие лбы. Жених и невеста обменялись золотыми кольцами; не задумываясь, ответили, что хотят принадлежать друг другу как муж и жена. Посаженый отец ухмылялся в пожелтевшие от табака усищи.
Батюшка прочитал молодым проповедь, дабы жить им в согласии, дабы жена повиновалась мужу и в горе и в радости, и еще, и еще, потому что был начитан и любил свое дело.
Под конец пропели «Ликуй, Исайя», и священник благословил молодых. Невеста стояла, потупив глаза, жених был горд и взволнован. Пекарь прикрывал рукой пламя свечи, посаженая мать и тесть сияли, а Аглая и Григоре прослезились.
Потом все, облегченно вздохнув, вышли из церкви к экипажам в сопровождении толпы любопытных. Ослепительно сияло солнце, весенний ветер ласкал щеки. Стере спросил Лину:
— Страшно?
— Да.
— Ничего, все образуется!
Разделились. Родители невесты с Григоре и его женой поехали к дому бочара, где готовился свадебный пир. Посаженые с молодыми отправились к фотографу. Возница в голубой бархатной ливрее гикнул на послушных лошадей, и те рванули к вокзалу — понеслись галопом, лихо потряхивая расчесанными гривами, украшенными латунными звездочками и бумажными цветами. Изредка он хлестал их по сильным рыжеватым крупам, мокрым от пота. Мускулистые широкогрудые кони гордо ржали, помахивая коротко подстриженными хвостами и цокая копытами по мостовой.
Прохожие до самого вокзала с любопытством оглядывались на свадебный поезд. Посаженый отец со шляпой в руке кланялся направо и налево. Все его знали. То и дело он подкручивал усы, похожие на хвост ласточки, нависшие над широкими полными губами, шумно втягивал в грудь свежий весенний воздух и щипал за щечку невесту, подбодряя ее. Посаженая мать придерживала черную шляпку с тульей, чтобы ее не унесло ветром. Стере вздыхал и нетерпеливо потирал рукой подбородок, поглядывая украдкой на невесту. По дороге к фотографу Лина не проронила ни слова.
Ателье было поблизости. Они пересекли мощенную булыжником площадь перед почтой и остановились у двухэтажного серого здания со множеством широких окон. Все вышли из экипажей. Посмотрели на витрину с фотографиями. На маленьких кусочках тонкого картона были запечатлены незнакомые лица: толстые торговцы в праздничных костюмах, женщины в высоких шляпах, голые пухлые младенцы на медвежьих шкурах, офицеры в киверах, с наградами, крестьяне в длинных рубахах, перехваченных широкими кожаными поясами, кичливые перекупщики, железнодорожники, рабочие трамвайного депо. Вошли. Впереди посаженый отец, знакомый с немцем-фотографом, за ним посаженая мать, помогавшая Лине подниматься по ступенькам, и, наконец, жених. Фотограф предложил присесть. Он затараторил шепеляво, с резким выговором, они едва понимали его. Вертясь вокруг пекаря, он принялся вытаскивать одну за другой кипы фотографий — образцы.