Рванулся Параскив, хотел бежать, да не тут-то было. А Сула держал старика. Они сдали их с рук на руки постовым. И всю дорогу до крови полосовали арапниками.
— Вот вам за лошадей!
— Каких лошадей? Что за лошади? — кричал старик.
— Брось, знаете какие!
И снова били их тяжелыми, как кувалды, кулаками.
«Эта взбучка вроде той, что рассказывал Георге, — думал Параскив. — Попались, значит. Теперь спустят с нас шкуру».
Он скрежетал зубами, глядя на Рику:
— Ну погоди, дай только вырваться…
Собралась толпа. По дороге к полицейскому участку прошли и через рынок. Торговцы выбегали поглазеть, как на медведя, что водят по ярмарке. Смеялся Яни, стоя в дверях своей лавчонки:
— Хи-хи-хи! Полюбуйтесь на наших бандитов!
Лавочники хватались за животы. Ворам впору было провалиться сквозь землю. Параскив клялся отомстить торгашам.
— Избавились мы от них, — радовались купчики, колыхая опоясанными животами.
Только перекупщицы пожалели Георге:
— Забрали и его, бедняжку, а какой был хороший человек!
Затем они набросились на торгашей:
— Прикусите язык, ведь он вернется — покажет вам!
Яни поглаживал подбородок и кричал торговцам:
— Выставляйте плацинды, красть больше некому!
Но женщины забросали гнилыми помидорами их прилавки.
— Да вы почище их! За ломтик тыквы по два лея дерете! Чтоб вам пусто было!
— И что это с вами? — удивился Яни и стал убирать пирожки. — Прячьте товар, братцы, а то от этих дурех одни убытки.
Воров доставили в участок в сопровождении потерпевших. Там возчики написали заявление. Они требовали возмещения ущерба и наказания виновных.
Полицейские бросили конокрадов в подвал, на цементный пол.
Плакала их свобода! Георге нашарил в кармане окурок и зажег спичку, чиркнув ею по своим засаленным штанам. Глубоко затянулся.
— Ну как, Оборвыш? — спросил Параскив.
— Дело дрянь, костей не соберем!
И он вытер окровавленный глаз.
— Больно?
— Нет, я привычный… — И зло сплюнул. — Ничего, мы выйдем отсюда.
Напарник молчал. Он не испытывал страха. Только сердце сжимал тяжелый гнев. Ему было стыдно, что его вели битым мимо лавочников. Этого он им так легко не простит.
Старик жевал губами, поглаживая бороду рукой.
— Параскив!
— Ну?
— Помни, ты ничего не знаешь! Мы ездили в Тулчу за рыбой. Этим мы, дескать, занимаемся, торгуем… Пусть режут, убивают, только этого и держись! Если не сознаемся, ничего нам не сделают.
Он помолчал немного. Почесал за ухом.
— Порастрясут нам косточки, может, вырвется словцо-другое. Пусть даже о лошадях шепнешь кое-что, коли станет невмоготу, но про Бозончу ни гу-гу, иначе зря выйдешь отсюда… Убьет тебя… Будут спрашивать: «А где ваш главарь?» — «Не знаю такого, не видел!» — отвечай.
— Ладно, — пробормотал Параскив.
В подвале было сыро, холодно. И темно. Через час зашел дежурный и позвал их наверх к шефу, комиссару полиции.
Георге быстро перекрестился:
— Держись, Параскив!
Они попали в низенькую комнату, где на грязном полу стояли два некрашеных стола, заваленных бумагами, и несколько длинных узких скамеек.
Свет едва проникал сквозь давно не мытые, запыленные стекла окон. Пахло дешевым табаком. За столом на скрипучем стуле сидел комиссар, пузатый боров. Чудом держалась на нем сбитая на затылок фуражка. Из-под стола вылезали тугие сапоги с металлическими подковками и вздутыми голенищами. Воры замерли у дверей. Георге торопливо снял шапку, спрятав ее за спиной.
— Эти? — грубо спросил шеф.
— Да.
— Мы! Здравия желаем! — заторопился старик.
— Молчать! — прикрикнул дежурный.
Шеф пробурчал что-то, разглядывая их. Остановился на молодом:
— Как звать?
— Параскив.
— А это кто? — указал он на старика.
— Георге, здравия желаю! — быстро ответил Оборвыш.
— Тебя не спрашивают! — рассердился шеф.
И отвернулся, глядя сквозь грязное окно на жалкие акации во дворе. Их хилые тени тянулись по развешенной на стене карте. Над фуражкой шефа жужжали мухи. Дежурный переступил с ноги на ногу. Он тяжело дышал. В комнате было невероятно душно. С улицы доносились выкрики олтян: «Помидоры! Помидорчики для супа!»
Шеф продолжал молчать, почесывая голову деревянной ручкой. Стальное перышко тонко позванивало. Воры хорошо разглядели шефа. Был он ни стар, ни молод. Казался невыспавшимся. Под глазами сизые набрякшие мешки. Под их тонкой кожей билась кровь в синих прожилках.
Наконец он произнес вполголоса: