— А ну, говори кто-нибудь, куда дели лошадей?
Параскив прикусил язык. Искоса взглянул на Георге. Тот весь пожелтел.
— Какие лошади, господин комиссар, здравия желаю?
Шеф словно и не слышал. Дежурный поправил фуражку на голове. Свет в окнах стал ярче. Мухи бились о стекла.
— Говори ты, второй! Где лошади?
— Ничего не знаю, господин комиссар, — снова встрял Оборвыш и, приняв стойку «смирно», стукнул босыми пятками.
— Молчать! — рявкнул шеф, вставая и опрокидывая стул. Он уперся руками в стол.
— Где лошади? — заорал он так, что задрожали стекла. — Лошади, слышишь? Лошади возчиков! Те, что вы украли!
Дежурный подтянул пояс и вмешался в разговор, зная повадки начальства:
— Говорите, пока господин шеф не рассердился!
— Знать не знаю! Как перед богом! — клялся старик.
— Точно! — подтвердил Параскив.
Шеф вышел из-за стола и приблизился к ним, тяжело стуча сапогами. Георге дрожь пробрала.
— Лошади! — заорал шеф.
Они отступили от него на два шага.
Шеф стоял на месте.
Молчание.
— Лошадки, ну, лошадки! — как бы уговаривал комиссар.
Его желтые кошачьи глаза так и лезли в самую душу. Параскив не выдержал и глянул в окно. И в этот миг получил увесистый удар по губам. Комиссар носил медные кольца. От них зазвенели зубы.
— Не бей, шеф, — прохрипел Параскив.
Дежурный, зажмурившись, схватил резиновую дубинку. Комиссар набросился на старика. Отхлестал его тыльной стороной ладони.
— Где лошадки? — спрашивал он, усмехаясь. — Ну, говорите! Где лошади, да быстрее, иначе горе вашей матушке! Где лошадки?
— Какие лошади? — огрызнулся Параскив.
Он ощутил во рту соленый вкус крови и стиснул кулаки.
Шеф посмотрел на него, улыбнулся и снова сказал:
— У тебя длинный клюв, укорочу!
Но, словно раздумав бить, прошелся перед ними, крепко сжав челюсти. Он ждал. Они молчали.
— Не хотите, значит, сказать! — Он повернулся на каблуках и отошел, держа руки за спиной. — Не хотите? Прекрасно…
Он оперся о колченогий стол. Поглядел на их пылающие от ударов лица. Дежурный снова вмешался:
— Говори ты, старик. Увели вы коней — так увели, только сознайтесь! Легче отделаетесь. Господин шеф простит вас. Не так ли, господин шеф? Если дадите расписку, что вернете лошадей, то и к следователю не попадете… Ну, давайте выкладывайте! Не то хуже будет! Знаете, куда вас пошлют?
Воры молчали.
По улице проехали дроги, донеслись похоронная музыка и причитания. Комиссар перекрестился, сняв фуражку. Георге тоже положил истовый крест.
— Господи, помилуй раба твоего! — смиренно сказал он.
Комиссар придавил фуражкой свою шевелюру. Было часа четыре пополудни. Дроги удалились. Снова все стихло. В сумраке комнату пересекали пыльные световые полосы, словно белые прутья решетки. Во дворе шелестели акации и терлись о стену сухими ветвями. Конокрады глядели под ноги.
Шеф вытащил из ящика стола ломоть хлеба и помидор, который разрезал перочинным ножиком. Смачно откусил и сказал с набитым ртом:
— Так вы ничего не слышали о краденых лошадях? Вы ни при чем, и я зря бью вас! Бедняги!
— Провались я на этом месте, если что-нибудь знаю! — сказал Оборвыш, переводя дух. — Мы ездили в Тулчу за рыбой, я и мой дружок, этим мы и занимаемся — торговлей… Пусть подтвердит Лаке, обходчик, он видел нас на вокзале с корзинами рыбы.
— Какая рыба? — икнул шеф.
— Рыба, купленная. По полтора лея за кило. Там был и карп, по три лея кило. Первый сорт! Могу принести и вам два кила.
Дежурный за их спиной глотал слюнки, глядя, с каким аппетитом ест комиссар. А тот достал из ящика еще пол-огурца, посолил его, вздохнул и наконец сказал:
— Так ты говоришь, в Тулче?
— Да, господин шеф. Верно, Параскив?
— Верно.
У комиссара в руках остался кусочек хлеба, и он вытер ножик о белую мякоть. Затем сунул его в карман. Взял спичку, расщепил ее, заострил и стал ковырять в зубах. Посмотрел еще раз в окно, поцокал языком и лениво спросил:
— Когда вы уехали?
Он уже не глядел на них. Подошел к окну. Вопрос был заковыристый. Заговорил снова Георге.
— Да уж больше месяца будет. Мы забрались на товарняк и мотались по всей Добрудже. Дорогая рыба, но своих денег стоит. Мы вернулись позавчера.
— Гм! — промычал шеф.
И подошел к ним. Он улыбался. Улыбнулись и воры, жалко, через силу. Сердце в пятки ушло. Комиссар вдруг нахмурился:
— Ты кому заливаешь?.. В бога мать твою бродяжью! А когда воровали здесь, то тоже в Тулче были? Лошадей! Где лошади? В землю вгоню!
И замолотил по ним кулаками. Стукнул Оборвыша сапогом в пах. Старик со стоном упал на колени: