— Ой, ой-ой-ой!..
— Вставай, не то убью!
— Ох, конец мне, господин шеф, конец, — катался Оборвыш по полу.
— Подними его! — приказал дежурному шеф. Параскив схватился за скулу. Выплюнул выбитый зуб. Его обуяла слепая, бессильная ярость.
Комиссар снова отошел к окну. Георге продолжал стонать, дежурный держал его под мышки.
— Уведи их! — приказал шеф. — Пусть пораскинут мозгами.
Вышли. Ох, как во дворе захотелось махнуть через забор и удрать!
Подвал наглухо запирался железной дверью. Скрипнул ключ. Старик упал на землю, продолжая стонать.
— Эх ты, тряпка! — толкнул его Параскив. — Раскис!
Георге ничего не ответил. Прислонился к холодной стене. Молодой ощупывал на щеках метки от колец комиссара. У него звенело в ушах. Хорошо бы забыться, заснуть. Но жестокая боль еще долго мучила его.
Наконец они задремали.
В полночь резко щелкнул замок. Оба вскочили, растерянно озираясь.
— Держись, Параскив! — шепнул старик. — Если нас не одолеют, ничего у них не выйдет…
Молодой вдруг почувствовал гордость, она переполнила грудь и утишила боль. Теперь он мог сказать себе, что закалился и ему ничего не страшно.
В открытую дверь они увидели ночное летнее небо. Дежурный сменился. Теперь был другой, плотный и шустрый. Вызвали их во двор. Опять поднялись по цементным ступеням.
Прошлепали босыми ногами по неметеному полу. В той же комнате комиссар дремал на стуле. Перед ним горела лампа с закопченным стеклом. Ее свет терялся, не доходя до углов комнаты. На сундуке сидел какой-то человек, худой, небритый, с черными запавшими глазами. Его большие руки свисали с колен. У ног стоял прикрытый таз.
Георге понял. Принесли угли, чтоб жечь им ступни. Тощий поднялся с места и спросил дежурного:
— Эти, что ли?
— Они.
Его тень вытянулась и упала на темные переплеты окон. Шеф поднял веки, зевнул, потянулся до хруста в суставах и тихо засмеялся:
— Ну-с, как теперь, заговорите?
Стражи закона встали перед ними. Дежурный и тот, тощий, заслонили собой лампу. Комиссар стоял, сунув руки в карманы.
Он начал:
— Итак, где лошади?
Воры переглянулись. Стиснули зубы. Теперь держись…
— Ничего не знаем, хоть режьте. Ничего не знаем! — решительно произнес Параскив.
Шеф погладил его подбородок тяжелой рукой.
— Ничего, скажешь все! Вспомнишь даже, какое молочко ты сосал у мамочки, не беспокойся!..
Божился и Георге. Напрасно. Их стали бить. По животу, по спине, по голове. Молодой вор согнулся и икал, не говоря ни слова. Оборвыш завыл. Ему заткнули рот. Спина его гудела, как барабан.
— Лошади! — крикнул комиссар.
— Лошади! — вторил дежурный.
Потом комиссар сбросил куртку. Параскив берег лицо. Если бы ему не скрутили руки, он набросился бы на шефа, стукнул бы куда попало, а потом будь что будет.
Их повалили на пол и мерно топтали ногами. Георге уже не кричал. Раздавались лишь звуки ударов. Комиссар метил сапогами в головы, словно в мячи. Толкли их, прямо как в ступке. Воры старались уберечь руки. Чувствовали, как острые носки впивались под ребра. Невероятная боль разрывала все тело. Словно кто бритвой резал.
Когда палачи устали и, взопревшие, уселись на сундук, Параскив с облегчением вздохнул. Тело горело огнем. Они замерли. Будто отдали богу душу. Дежурный снял китель и туже затянул пояс. Он пыхтел, и от его рубашки шел пар. Наступила тишина.
— Ничего! — проговорил шеф.
Его помощники понимающе вздохнули.
— А теперь к дверям, по одному! — приказал шеф.
Подняли Георге, который лежал ближе. У него выпучились глаза, он весь обмяк, как тряпка. Его подтянули вверх, и дежурный вставил кончики его пальцев в дверную щель. Комиссар чуть приоткрыл дверь. Вор содрогнулся. Словно под ногти вогнали раскаленные угли.
— Где лошади? — кричал комиссар.
Он сильней потянул дверь. Заскрипели петли. Вор завыл:
— Ой, мамочка! Ой, господин шеф…
— Лошади! — кричал тот.
Дверной косяк содрал кожу. Из-под ногтей брызнула кровь. Георге успел только подумать: хорошо, что дал им левую руку, — если ее покалечат, все равно сможет красть правой, которую берег. Потом он ничего уже не помнил. Острая боль ударила в сердце, и он обмяк. Его опустили на пол.
Подошла очередь Параскива. Он пристально посмотрел на каждого в отдельности, чтоб запомнить их лица. Распрямился. Свет лампы слабел. У шефа пылало лицо. Тощий посмеивался:
— Заговоришь!
Они засунули его руку в ту же щель. Он не проронил ни слова. Кровь хлестала из раздавленных пальцев. Боль отозвалась в позвоночнике. Изнутри жег огонь. Тело точно проткнули раскаленным прутом. Глаза широко раскрылись, но не видели ничего, кроме серого пятна. Исчез свет лампы. Последний желтый зайчик муторно прыгал под веками. Конец…