Палачи окатили обоих водой. Они очнулись от холода, стекавшего по щекам. Разбитые пальцы не болели. Будто их отсекли. Георге тихо охнул и приподнял веки. Лампа продолжала гореть на столе, мутно мигая.
Истязатели сидели у окна, переговариваясь. Параскив слизнул с губ солоновато-сладкие капли, прижался избитым лицом к босым ногам товарища и потерся о них подбородком.
— Ожили! — сказал комиссар.
Георге тихо обрадовался ласке товарища. Теперь могут бить еще.
— Приступайте, — приказал шеф.
Дежурный подошел к ним. Он скрипел зубами от ярости. Чуть ли не молил их:
— Да говорите же, черти, где лошади!
Воры молчали.
С Параскива сорвали штаны. Стянули и рубаху. Оставили нагишом. Пыхтя, поволокли на сундук.
— Намочи канат! — сказал кто-то.
Параскив крепко сжал челюсти. Слышал, как булькала вода в ведре. Снова стало тихо.
— Скажешь?
— Ничего не знаю.
— Отлично.
Вор спокойно смотрел на них. Они повернули его лицом вниз. Дежурный приготовил веревку. И ударил его со злостью. Толстая, крепко сплетенная, она глубоко впилась в тело. Кровь брызнула, спина запылала. Он застонал и подумал: «Хорошо бы не знать, что будет дальше». Но было больно и от второго, и от третьего удара. Веревка попадала каждый раз в другое место, сперва по спине, потом по бокам. Кости словно сместились. Он опять вскрикнул. Дежурный вошел в раж. Он взмахивал рукой и яростно бил. Боль усиливалась, росла, обострялась до предела, и вдруг он перестал ее чувствовать. На него напала какая-то смертельная лень. Словно его окунули в горячую воду. Голова склонилась набок, безжизненно свесилась.
Георге дрожал от страха, лежа на полу. Они взяли и его, и мокрая веревка высекла на нем свои страшные борозды. Палачи сменялись по очереди. Били яростно, наотмашь, матерились и поливали их водой. Дежурный приносил ведро за ведром.
Потом, со спинами, напоминающими отбивные, они лежали ничком, пока палачи устроили перекур. Комиссар разъярился. Заорал на своих:
— Должен же заговорить хоть один!
Бросили сигареты, не докурив. Подняли лежащих, как два мешка, и уложили на сундук спиной к стене.
— Угли! — приказал шеф.
Тощий снял покрышку с таза, дежурный чиркнул спичкой. Раздули жар. Георге плакал, опустив голову на грудь.
— Не губи нас, господин комиссар, не губи! Ничего ведь не знаем…
Угли тускло разгорались. Принесли со двора карбидную лампу, из которой вырывалось узкое желтое пламя. Густой дым заполнил комнату.
Шеф наклонился над ними.
— Где лошади? Вот ты, молодчик! — И ударил Параскива кольцом по зубам.
Красная полоска повисла в уголке рта. Ударил и по уху. Вор оглох, заметался, взвыл что было сил:
— Не смей бить! Не смей! Убью вас всех, слышите! Вот этой вот рукой…
Дежурный стукнул его по затылку. Параскив рухнул на сундук.
— Давай угли! — потребовал шеф.
Он схватил таз и сунул его под ноги вору. Двое держали Параскива за колени, а третий прижимал подошвы к раскаленным углям. Параскив отчаянно дернулся. Кожа зашипела.
— Лошади! — кричал палач.
Параскив выл, как бык под ножом. Глаза его налились кровью, он рванулся всем телом. Палачи покачнулись и не удержали его. Параскив в слепой ярости бил направо и налево. Комиссар ударил его сапогом по ногам и повалил наземь.
— Ничего, скажешь! — скрипел зубами тощий верзила.
— Нет! Нет! — выл Параскив.
— Посмотрим…
Они вывернули ему руки за спину и связали веревкой. Комиссар взял клещами угли, засунул ему под мышки. Кожа пузырилась, шипела, вор захлебнулся криком, перешедшим в хрип.
— Скажешь?
Параскив стонал. Сердце больно билось о ребра.
— Лошади! Лошади! — кричали те трое.
Его снова окатили водой и сунули ноги в таз с раскаленными углями. Черный от боли Параскив задрожал, будто морозным ветром подхватило, и рухнул всем телом. Палачам показалось, что он отдал богу душу.
Потом взялись за Георге. Старик трепетал как осиновый лист.
— Скорей говори, не то и тебя поджарим, — ухмылялся шеф.
Старик схватил его руку и поцеловал.
— Господин шеф, пожалей мою старость! Я ничего не знаю! Клянусь детьми и внуками!
— Лошади, где лошади?
— Простите, господин шеф, простите меня! — умолял старик.
— Лошади! Лошади! — долдонил комиссар.