— Не знаю! Лопни мои глаза, если знаю! Мама, мамочка, зачем ты меня родила?
— Дай карбидную лампу! — приказал шеф.
— Господин комиссар, пощадите!..
Мучитель схватил железную штуковину, из глотки которой вырывалось белое пламя. Приблизил к лицу вора.
— Лошади!
Огонь обжигал подбородок. Старик молча плакал.
— Лошади!
Комиссар умело обжигал ему губы, щеки, потом перевел огонь на руки, грудь. Точно заживо сдирал с него кожу.
Параскив приоткрыл один глаз и увидел Оборвыша в руках у дежурного. Он орал так, что сотрясались стены. В комнате пахло горелым. Они калечили его. Георге стало невмоготу. Он было открыл рот, чтобы признаться, но встретился с острым, как штык, взглядом напарника. И, впившись зубами в руку дежурного, потерял сознание.
Светало. Сквозь грязное окно виднелось смятое небо. Их потащили в подвал.
Продержали там еще с неделю впроголодь, пока затянутся раны. И опять привели к комиссару. Он, раскорячившись, сидел на стуле и ел виноград — отрывал по ягодке и причмокивал толстыми губами.
— Ну, как дела, ребята? — спросил он, едва они показались в дверях.
Их шатало. Георге подобострастно сдвинул искалеченные ступни и ответил за обоих:
— Живы, как же иначе, здравия желаю!
Шеф ел черные сладкие ягоды.
— Подпишите вот эти показания, и со мной у вас все дела…
— Какие показания? — удивился Параскив.
Шеф тихо посмеивался.
— Что вам ничего не известно об украденных лошадях и что я вел дознание по-человечески. Не доказано, значит.
Он положил перед ними две бумажки.
Оборвыш обрадовался:
— Все, нас отпускают, подписывай…
И они подписали.
— Мы свободны, господин шеф? — спросил старик.
Комиссар перечитал бумаги и что-то пробормотал.
— Сначала подметете здесь и вымоете окна в знак благодарности за приют…
— Здравия желаем! — воскликнули оба вора и с легким сердцем принялись за работу.
Старик напевал и так тер стекла, что они солнцем горели.
— Как вырвусь отсюда, — говорил он, — прямиком на Галаджие, куплю шерстяной костюм и угомонюсь. Хватит с меня…
— Забожись! — подзуживал молодой.
— Клянусь! Сыт по гроб жизни.
Но прошло трое суток, а их все держали в подвале. На четвертый день вечером дверь открылась, и дежурный вызвал их.
— Все, — шепнул Георге, — выскочили!
Но у ворот участка их ждал тюремный фургон префектуры полиции. Это была низенькая черная машина. Старик побледнел.
— Погорели, Параскив! Все сначала.
Два агента полиции подтолкнули их к фургону.
— Отвезут нас в Мититику… — вздохнул молодой вор.
Они втиснулись в машину вместе с полицейскими, которые тут же связали им руки.
Ехали недолго. Машина резко затормозила. Они стукнулись головами о крышу фургона. Вылезли и почувствовали, как затекли ноги. Параскив взглянул на серое здание.
— Отсюда живым не выйдешь! — сказал он.
— Брось, не так страшен черт, как его малюют. Держись, малыш! Лишь бы не выдать Хозяина, он уже кокнул за это троих. Остальное — чепуха, погуляем еще по свету! Все арестанты проходят через Мититику, а потом их развозят кого куда.
— Молчать! — прикрикнул один из конвоиров и повел их за собой.
Их дубасили днем и ночью, и они признались. Свалили вину на Нику Шкуру, который и так сидел — ему уже все равно. Главное — не подвести тех, кто на свободе. Каталажка была переполнена. Гроза Бухареста: жулики, карманники, взломщики, конокрады, убийцы, насильники, грабители с большой дороги — все эти «сливки общества» находились здесь. Сидели прямо на цементном полу. Ждали отправки на каторгу. Договорившись с надзирателями, играли в карты и кости, чтоб убить время.
Увидев Георге, они обрадовались. Почти все знали его. Многих он обучил воровскому ремеслу. Теперь ученики стали главарями банд, с мокрыми делами на счету, со сроками, побегами, поимками, добавками — лет сто сиди да соль добывай. Старик почувствовал себя среди своих. Представил молодого сообщника, расхвалил его:
— Этот, гаврики, даст вам сто очков вперед! Четыре комиссара ухайдокались, пока накрыли нас. Я не люблю кровь пускать, а для него это — плевое дело! Поглядел я на него и тоже помахал перышком. Двоих уложили. Если бы не он, полицейские изрешетили бы нас.
— Заливаешь, Георге, — засмеялся кто-то в глубине подвала.
Сбились в кучу. Вор на воре. Кто стар, кто молод, некоторые так разодеты, что и не заподозришь ни в чем — господа, да и только, другие в дранье — мелкие воришки, попавшие в кутузку за курчонка.
Оборвыш называл многих по имени, препирался накоротке — свои, чего там! Вместе не раз сиживали. Молодой присматривался. Подслеповато светила продолговатая лампочка с закопченного потолка подвала.