КРОШКА
Вету, дочку Аристики Мырзу из трамвайного депо, знала вся магала. Как была девчушкой с наперсток, так и осталась, не росла, зато день-деньской шныряла ящеркой среди акаций Куцариды или вертелась у костров мусорщиков в яме. Никто бы ей не дал и пятнадцати, и в шутку прозвали ее Крошкой. Кличка так и пристала к ней.
Ее отец работал в депо на улице Штефана Великого, чинил моторы. Хмурый был, глаза сердитые — все ему не так. А впрочем, свой человек, ходатай за всех и радетель, если к нему умело подойти. Многое сделал для своего квартала, его знали и в примарии, куда он ходил и, чуть что, стучал кулаком по столу и бранился. А хлебнет лишнего у Стере — язык сразу развяжется, особо при встрече с кумом Фане, прозектором в морге, — тут уж его понесет.
Просили каждый на свой манер:
— Сударыня Лина, сделай вливание!
— Две колбы!
Жена трактирщика выставляла на прилавок стопки и возвращалась к своим делам. Приятели чокались:
— На сон грядущий!
— Благослови, господь!
И трамвайщик проливал на пол каплю водки в память об умерших. Лучше бы куму Фане этого не видеть.
— Не кощунствуй, Аристика! Или не знаешь, что питие — святая вода, нельзя ее проливать?
Аристика моргал и сердился:
— Это ты нарушаешь обычаи, если хочешь знать! У пития свой обряд! Надо разуметь… Я всегда проливаю каплю и за святого Трифона, покровителя волков и саранчи, потому что давно дождя нет… — И оборачивался к Лине: — Огорчи нас еще по разу. Я плачу.
Кум Фане вытирал рот и добавлял:
— Присовокупи — для усыпления!
Жена трактирщика наливала мерки, оглядывала заведение, подзывала мужа, а завсегдатаи продолжали разговор.
— Расскажу-ка я тебе, Аристика, — говорил кум Фане, — чего я натерпелся с одной, мать которой я вскрывал…
Голос служителя морга терялся в трактирном шуме. Когда Стере закрывал корчму, оба были в стельку. Так бы никуда и не уходили!
— Еще одну колбочку, и мы удалимся, — умолял кум Фане.
Лина посматривала на мужа. Стере разрешал, не мог же он обижать клиентов.
— Хорошо, но не больше. И нам спать хочется!
В полночь они расставались у колонки. Аристика Мырзу шел тихонько, чтоб жена не учуяла, когда он возвращался. Но Мариоару не брал сон. Она ждала его при всех свечах и выговаривала:
— Уймись, Аристика, уймись, ты же человек семейный, у тебя взрослая дочь, засмеют нас люди. Вместо того чтобы приберегать денежки, позаботиться о дочке — ведь не сегодня-завтра она заневестится, — ты шляешься по кабакам, все тебе мало!
Трамвайщик словно воды в рот набирал. Но когда становилось невмоготу, прикладывал палец к губам:
— Тс! Тише, разбудишь ее!
И краем глаза смотрел на жену. Мариоара в молодости была хороша, да и сейчас у нее такие глаза, что сохнут по ним семь окраин.
Их дочь Вета родилась в бедности — маленький черный комочек. Росла дикаркой, сама по себе, у подножия шелковиц — мать день-деньской стирала у чужих белье, а отец возвращался затемно.
В школу пошла нехотя, но потом ей понравилось, а когда прибежала однажды домой с веночком на голове и медалью на груди, вся улица вышла ее встречать.
— Эта Крошка отхватила медаль, — шептали женщины за воротами. — Гляди-ка, умница, и в кого удалась? Уж не путалась ли ее мать с чиновником?
Люди знали кое-что об этом, но говорили тайком, чтоб, не дай бог, не услышал Аристика. Правда была в том, что давно, когда Мариоаре минуло двадцать, жил у них на квартире некий Константин Шарпе, железнодорожный чиновник, носивший красную фуражку и портфель.
Это случилось еще до той большой войны, и знала об этом одна бабка Маргиола, жившая по соседству с трамвайщиком, потом они почти в одно время перебрались сюда, на Куцариду, чтоб не платить за квартиру, и обзавелись своей крышей. Никто, конечно, не мог поклясться головой, что Мариоара от него понесла, хоть старуха и божилась, что она помогала им сойтись. Что же касается Мырзу, то он скорее лег бы под свои вагоны, чем заподозрил в таком жену. С той поры, как она вышла за него, они работали вместе, купили участок земли у ямы Оату и жили душа в душу, если не считать его слабости к вину.
Вета была ни в отца, ни в мать, и бабка Маргиола порой сомневалась, похожа ли она хотя бы на того чиновника. Девушку любили все за ее бойкий ум. Она писала по просьбе соседок письма их родичам в провинцию, составляла поминальные списки старухам к вечерне в пятницу.
Трамвайщик задумал учить дочку дальше, но ей это не пришлось по душе. Промаялась год в гимназии и сбежала. Ни пощечины отца, ни слезы матери не убедили ее вернуться.