— Пятнадцать, вот, если вам так хочется!
— А почему ты такая маленькая?
— Мать зачала меня в бедности, а женщины говорят, что нехорошо любиться тайком да второпях, дети получаются недоделанными!
Прокопий рассмеялся от всей души.
— Не понимаю, — притворился он.
— Многого вы не понимаете. А молва — только попадись ей на язык!
— Это так.
— А все-таки, дадите книжку или нет?
— Поищу.
— Ищите. Но не трудную, ладно? Что-нибудь про бандитов. Или Рокамболя! Вы читали приключения Рокамболя? Или Черного Рыцаря — грозы турок?
— Нет, не читал.
Вета с изумлением посмотрела на него и разочарованно сказала:
— Какие же книги вы знаете?
Прокопий указал на рисунки в открытой на столе книге:
— Гляди, это хитрая наука. Вот человеческое тело. Думаешь, легко копаться в нем, чинить его?
— Вы чините людей? Ха-ха-ха, вот так штука!
— А как же! Лечу болезни…
— Вы умеете лечить? Да ну вас! Вот я покажу вам листья скерды, а вам и невдомек, что с ними делать! — И она покачала головой. — Ей-богу, я думала, вы умнее. Хотите, я поведу вас к бабке Аглае, поучитесь у нее, как снимать прострел ножницами! Бьюсь об заклад, что вы даже банки не умеете ставить.
Квартирант молчал.
— Ну, чего молчите, говорите, умеете или нет?
— Не умею.
— Так я научу! Только для этого нужно здорово простыть. — Вета почувствовала, что засиделась, что пора уходить, и вспомнила про книжку. — Дайте роман почитать, обещали ведь.
Студент пошарил на полке, вытащил несколько книжек, протянул ей:
— Пожалуйста. Если будет неинтересно, скажи.
Вета взяла их и ушла. Это были другие романы, не прежние, но и в них встречались женщины, похожие душою на тех графинь, ибо испокон веков одинаковы женские сердца и у богатых, и у бедных. Кончив читать, Вета попросила еще:
— Нет ли чего повеселее, господин Прокопий? А то сердце разрывается от всего этого. Неужели на свете столько дурного?
Студент приятельски похлопал ее по плечу.
— Не доросла ты еще… Ладно…
С той поры у Крошки появилась привычка — она стала носить за пазухой веточку померанца. Мариоара сразу заметила это — таковы уж женщины. Они, как кошки, вынюхивают все за версту.
— Что с тобой, доченька? — спросила она ее как-то ночью, когда муж храпел в постели.
— Просто так, мама. Сама не знаю…
Они вдвоем сидели под лампадой, которая мигала, догорая, и бросала неясные тени на стену. Мать протяжно вздохнула, чувствуя, как защемило в груди.
— Только б не узнал отец, не то худо будет. Ты у него одна, позора он не вынесет, лучше сразу беги на край света…
— Да что на тебя нашло? — огрызнулась Крошка.
— Тише, проснется Аристика и выгонит нас вон. Гляди, от тебя шибает запахом, как от цветочницы! Выщиплешь померанец кумы, и узнает вся магала. Тогда горе нам!..
Девушка виновато промолчала.
— И кто ж он? — спросила мать.
С улицы доносился собачий лай.
— Не знаю, мама, вроде мне нравится господин Прокопий, он много читает…
Мать вздрогнула. Во дворе потрескивали акации, как зимой в печи.
— Студент, доченька? — И залилась слезами. — Ах, лопни глаза у того, кто не знал любви!
Потом долго честила собак всего предместья, которые захлебывались лаем.
На другой день, когда муж пришел на обед, она стала у него выпытывать:
— Ты не заметил чего за нашей дочкой?
— А чего замечать?
— Отдадим ее, Аристика, на фабрику…
— Зачем?
— Аристика, Аристика, открой глаза.
— Что ты там бормочешь?
— Аристика, наша дочка стала носить на груди листья померанца.
— Ну и что?
— Выросла она уже, говорю…
— Выросла? От горшка два вершка!
— Да, а что у ней в голове?..
— Заткнись и не дури! Постарела ты, как все бабы…
И заторопился в депо: дело ждет, и опаздывать негоже.
Прошло несколько месяцев. Белесый, призрачный свет сентября заволакивал двор. Деревья роняли на землю редкие тени. Пахло спелой айвой. Прокопий сидел на подоконнике и глядел на вьющийся виноград, застилавший окно. Он подставил лицо солнцу, ослепленный его ласковым светом, разморенный, в тонкой рубашке с распахнутым воротом, и обнимал колени руками.
Вета смотрела на него из-за занавески.
И вдруг девушка услышала глухую возню и крики огольцов:
— Пошел! У-лю-лю! Беги!
Это прибыли с Гривицы живодеры.
Она вышла к воротам. По улице двигался серый фургон, запряженный парой кляч. На козлах восседали два цыгана. В узловатых руках с засученными рукавами они держали блестящие длинные палки с петлями на конце. За фургоном шествовал бдительный полицейский в зеленой фуражке.