— Сепия, три тшетверти, тшерны, бюст, на ножках с тополь, бес тополь, с декорацией, бес декораций…
Смотрели все — и невеста, и посаженая мать, и Стере. Фотографии двух цветов, красноватые и серые, были хороши. Посаженый отец не стал прицениваться и спросил корчмаря:
— Как тебе хочется, сынок? С тополями?
— Все равно! Было бы похоже.
Немец поглядывал на них из-под очков, закрепленных за ушами черным шнуром. И сыпал вопросами:
— Сепия или тшерны? С декорациям или перви класс с цветки и с дворец?
— Дорогие. Первоклассные! Один раз женится человек!
Фотограф исчез за занавеской, чтобы подготовить кассеты. Лина оживилась. Поправила волосы под померанцевым венком, разгладила складки на платье. Извозчик принес свечи из дрожек.
Немец позвал их и рассадил перед желтым ящиком с трубкой, в которой поблескивало стеклышко; в середине — жениха с невестой, державшихся за руки, по бокам, у свечей, — посаженых. Фотограф велел не двигаться, побежал к аппарату, сунул голову в полотняный мешок, потом высунул ее, попросил, чтобы позирующие сдвинулись ближе друг к другу, зажег вверху лампочку, принес букет восковых цветов и вложил их в руки невесты.
— Минут! — крикнул он.
Нащупал рукой шнур. Все уставились в горловину ящика. И замерли. Что-то щелкнуло. Фотограф закивал, благодаря. Все. Карточки будут готовы через восемь дней. Пекарь заплатил, и все снова сели в экипажи.
Вечерело. От распустившихся деревьев пахло свежей молодой листвой. Кони цокали по булыжной мостовой. Извозчик разгонял толпу, теснившуюся на дороге, криком «посторонись!». Это был пестрый люд: бабы в ситцевых платьях — красных, голубых, зеленых; солдаты в одежде цвета хаки, торговцы в костюмах из добротной ткани, в жестких шляпах, с тростью в руках; олтяне, с гиканьем увивающиеся вокруг крепких белозубых девок, одетых по-крестьянски, — все смеялись и веселились, потому что был воскресный день.
Лина почувствовала на себе любопытные взгляды и прижалась к сильному плечу Стере. Экипажи свернули к магале, где жили железнодорожники. Соседи всем скопом ждали молодых у ворот. Музыканты играли свадебный туш «Добро пожаловать». Аглая горячила музыкантов:
— Давай! Веселей! Так! Так!
Кони остановились. Толпа ринулась к экипажам — поглядеть.
И, выходя, молодая увидела Николае. Он прятался за спинами баб. Взгляд у него был печальный, суровые складки залегли у рта, будто старше стал. Он показался ей очень красивым, и она чуть не разревелась.
Посаженый взял ее за руку, повел во двор к музыкантам. Начался танец. Двор сотрясался от гула. Бочар позвал на свадьбу всех родственников из Обора с детьми, женами — людей, сразу видать, цепких. Все как один мастера, бывалые застольники, разряженные в пух и прах, на ногах сапоги, лица красные, налитые: тронь — лопнут. Тут и крестный Таке, гора-человек, слегка косоглазый, со своей плюгавой рыжеволосой женой, любительницей выпить; и свояк Василе, колесник, тоже здоровенный детина, вдовец с двумя детьми, и Гицэ Былку, седой мрачный старик, который зло и без устали осушал кружки, тут и его жена, крестная Смаранда — с виду молчунья, а глазищи так и бегают по сторонам; и наконец, старая родня тещи — Кристя, мужик в силе, сквернослов, крепко и въедливо пьющий.
Ходили вприсядку с бутылками в руках. Вертелись, сталкивались коленями, выкрикивали здоровье посаженым и осушали стопку за стопкой, чтобы нагулять отвагу перед едой.
Женщины вместе с тещей готовились к пиру. Принесли лампы, повесили их на деревьях, сдвинули и связали столы, расстелили скатерти. Стульев было — не сосчитать. Стере прикатил бочонок вина, посаженый загодя позаботился сказать ему, где и какую цуйку в оплетенных бутылях купить — самую что ни на есть отменную.
Темнело, и гости начали усаживаться за столы. Музыканты отошли в сторонку. Невеста села во главе стола вместе с посаженым, жених — с родителями невесты. Она украдкой вздыхала. Глаза у нее погрустнели, она все поглядывала на забор, за которым, наверное, таился Николае. Во дворе пахло цветущей вишней, ветер заворачивал скатерти и терялся за оградой, откуда доносился шепот любопытных кумушек.