Ни с того ни с сего девушке захотелось плакать. Она глубоко вдохнула едкий, дымный воздух и вернулась в дом.
— Где тебя носит? — набросилась на нее мать.
Вета не ответила. Молча разделась, охваченная какой-то непонятной тоской.
— Я скажу отцу, слышишь? Не дури…
Мать еще поворчала, но девушка не слушала ее. Она думала только о своей потерянной душе, о горячей любви, в которой захлебнулось ее сердце.
В ноябре, в одно из воскресений, Мариоара и Аристика отправились навестить родных. Собираться стали с полудня. Оставили дом на попечение Веты. Ее не брали с собой: предстояла гулянка, и ей ни к чему было слышать, о чем болтают мужики за стаканом вина.
Вета проводила их до ворот, отец пообещал, если она будет вести себя хорошо, принести ей чего-нибудь вкусненького. Смешно. Ее еще считают ребенком…
Был холодный ясный день. Девушка поглядела на Куцариду. Улицы пустынны. С соседнего двора доносились звуки граммофона. На участке Танасе мастера возводили из бревен новый сруб. Мусорщик помогал им вместе с женой. Вета вдруг обернулась. В дверях своей комнатушки стоял Прокопий без пиджака, в плотно облегающем свитере. Он глядел на белое сверкающее солнце, скользившее над площадью.
— Как дела? — спросил он певучим голосом.
— Никак. Одна вот дома, мои на гулянке.
— А у меня для тебя приятная новость.
— Патефон?
— Точно!
— Вот здорово!.. Можно зайти? Вы умеете танцевать? Если нет, я научу… Проще простого… Но только это между нами, чтоб мои не узнали, что я заходила к вам, когда их нет. Идите вперед, а я потом, чтоб никто не видел…
В его комнате было тепло, уютно. Пахло старыми бумагами.
— Я ненадолго, — сказала девушка, хоть и знала, что будет не так.
— Хорошо. Только научишь меня танцевать, я не очень-то умею…
— А как же, я это люблю без памяти, господин Прокопий. О, никак не дождусь, когда стану совсем большой. Буду ходить на балы, сошью себе длинное белое платье, и в огромном зале, где зеркала и паркет, я буду скользить вот так… там-там, там-там, там-та, та-та… А где же патефон? Не надули ли вы меня?
Она увидела на столе черный ящик и пластинки. Студент завел пружину, поставил пластинку. Вся комната заполнилась нежными звуками скрипки. Девушка захмелела от радости и лишь через несколько часов осознала, что с ней случилось.
Вначале Прокопий был неуклюжим. С трудом двигался.
— Вот, делайте, как я, — говорила она, — так, раз-два, раз-два, потихоньку, потихоньку, так, видите, как просто? А теперь смелее… Раз-два, раз-два. Так, тихо, не наступите на ногу! Ох, будто палку проглотил, смелее, вот так, хорошо…
Студент смиренно кружился, подчиняясь ее рукам. Он возвышался над нею, чуть склонясь, его губы почти касались ее волос. И посмеивался, когда сбивался, а у нее перехватывало дыхание от близости его сильного тела.
Через каких-нибудь полчаса он научился. Старая пластинка, хрипя, повторяла танго:
Она устала. Слышала, как колотится сердце. Приникла к окну и глянула во двор. Псы растянулись на солнышке, уронив морды на мохнатые лапы. Было часа три пополудни. Она была и рада и испугана, что осталась наедине с Прокопием, что он прижимает ее к себе во время танца… Студент уселся неподалеку, на низенькой кровати. Молчал. Время от времени менял пластинки.
пел мужской голос.
Из окна виднелись огороды олтян. У проволочной калитки сидели два крестьянина, повернувшись лицом к осеннему солнцу. На них были черные мохнатые шапки, а на плечах — соломенные циновки цвета кукурузы. Смежив веки, они молчали. Их короткие тени словно прилипли к земле. В комнатушке Прокопия наступила тишина. До Куцариды доносился колокольный звон с кладбища Святой Пятницы. Ясный воздух во дворе был светел, как вода.
Вета не поняла, как все произошло. Прокопий приблизился к ней, обнял за плечи и стал целовать в щеки и в губы. Он говорил быстро, и его горячее дыхание обжигало ее. Девушка рванулась, ее охватил страх. И готова была убежать, но все ее тело сковала истома, с которой невозможно было справиться, и она только повторяла:
— Что ты делаешь? Что ты делаешь?
Страх смешался с какой-то новой, неведомой радостью, с горечью, смехом, плачем, и она сама погладила Прокопия и поцеловала. Долго еще они оставались вдвоем, замерев в объятиях, старых как мир.