Крестьяне сидели на том же месте, втянув головы в плечи, как нахохленные индюки. Дремали. Со стороны Гривицы все еще доносился колокольный звон. Солнечный свет стал мягче. Приближались сумерки. Вета вдруг испугалась, почувствовав во всем теле какую-то неизвестную глухую боль…
Она подобрала с пола рассыпавшиеся патефонные иголки.
Все можно скрыть на этом свете, но не смятение души. Любовь дурным бурьяном вырастает в закоулках сердца и лезет напоказ. Аристике некуда было деться от жениного языка:
— Ох, муженек, неладно с нашей дочкой…
— Опять за свое? — вскипел он.
— А ты прислушайся, мы, бабы, лучше чуем. Вам-то что? Шапку набекрень и вон из дому, а мы при детях день-деньской. Посидел бы с мое, тогда бы учуял, что у нее в голове, что на душе. Не спит наша Вета с той поры, как здесь этот студент, ох, не стряслось бы чего! Ославит он нас на всю магалу! Что если ты скажешь ему, забирайте, мол, манатки и идите своей дорогой, оставьте нам нашу бедность?..
Трамвайщик призадумался, спросил совета в корчме у кума Фане:
— Что скажешь, сосед, вот есть у меня квартирант. Молодой. Ученый. Студент! А дочке как-никак — шестнадцать, дай бог ей здоровья…
— Здоровье важней всего!
— …и вроде у ней шашни с квартирантом. Я, правда, не видел, но жена говорила. Она у меня девочка послушная, но кто знает…
Кум Фане благоговейно выпил свою мерку, поставил ее на стол и покачал головой:
— А что, значит, ты хочешь от меня услышать?
— Говорю, греха бы не вышло. То есть в каких годах девки начинают, ну, как его…
— Зависит… Здесь, на нашей магале, у некоторых это и с тринадцати лет. Вот, гляди, девки каменщиков. Еще не дозрели, а уж ходят — живот у подбородка…
Не стал больше пить Аристика.
На другой день, едва рассвело, он уже стучал студенту в дверь.
— Доброе утро, господин Прокопий, извините, мне надо с вами поговорить…
У студента душа в пятки ушла.
— Пожалуйста, пожалуйста!
Трамвайщик уселся на стул, вытащил из кармана платок, вытер вспотевший лоб. Ему тоже было не по себе.
— Вот в чем дело. Ко мне приезжает родственник из Фокшан, я оттуда родом. Впрочем, это неважно. Так вот, он хочет поступить к нам в депо. И негде ему жить. Я и подумал — попрошу-ка господина Прокопия, он человек с понятием, образованный, не рассердится на нас… Сами знаете, родня есть родня… А вообще, не на что жаловаться. За квартиру вы платили вовремя, даже вперед, но теперь что поделаешь?
— Ясно, — с легким сердцем ответил Прокопий.
В понедельник студент съехал. Мать с утра послала Вету на Обор, к кумовьям, вроде бы по делу.
Часа в четыре, уложив все свои вещички в кузов грузовика, Прокопий покинул их дом.
Бабы болтали у ворот:
— Уходит. Перебирается поближе к центру. Никак стал уже доктором. Что ж, видно, денежки у него завелись…
Вета узнала об этом только вечером. Вернувшись, увидела пустую комнату и обрывки газет на распахнутом окне. Остановилась на пороге, посмотрела на голые стены, на разбросанные бумаги. На полу Прокопий забыл тетрадь в голубом переплете.
Она вся задрожала и вышла.
Мутное, стертое ноябрьское солнце роняло на Куцариду немощные лучи. Под стеной дома рыжим слоем легли палые листья дикого винограда. Коты томно валялись в них. Псы чесали спины о деревья.
Она тихо вошла в дом. Мать стирала белье, и старый, знакомый запах щелока напомнил, что и ее ждут дела.
Ничего не спросила. Заперлась в своей комнате и от всего сердца выревелась, тоскуя, как перед смертью.
В романах, которые читала Вета, девушек похищали принцы и маркизы. Героини пожелтевших книжонок, печальные и красивые, жили в бедных домах, пока не появлялся отважный мужчина и не менял их жизнь. Он преодолевал множество препятствий и опасностей и в конце концов увозил невесту в прекрасный замок, стоящий на вершине скалы, где и жили оба до глубокой старости. Не одну ночь ей снился принц д’Астра, маркиз Гаделл и многие другие…
Иногда она просыпалась, и ей чудился конский топот по камням Куцариды. Вета вскакивала во взмокшей рубашке, едва сдерживая крик. Глядела в голубое окно, озаренное призрачным ночным светом, и тяжело вздыхала.
По Гривицкой дороге дребезжали повозки молочников. Здесь, на магале, у ямы, мужчины были не те. Она видела их ежедневно. Не маркизы, а чернорабочие или кочегары, жестянщики или сапожники — горемычный народ, который трудился в поте лица ради куска хлеба. Они брали себе в жены красивых девок, арделянок или цыганок. И били их, как водится, на другой же день после свадьбы.