Совсем не те…
Потосковала Вета, посокрушалась о своей короткой любви, похожей на цветок-однодневку, но в конце концов забыла и Прокопия и его книжки. Аристика нашел ей мужа. Отдал за одного из своих деповских. Справили и свадьбу; отгуляли, и муж увез ее к себе, все вышло шито-крыто. Через год она родила мальчика и души в нем не чаяла.
Вспоминал кум Фане:
— Носился ты со всякими страхами, сосед, а гляди… У тебя уже внук.
— Дай бог ему здоровья! А что? Такую примерную дочку, как моя, редко найдешь! Мое слово для нее — закон. Правда, и мужа хорошего нашла…
— А кто он?
— Горемыка, вроде меня, вкалывает в депо…
— Ну?
— И любит же она его, кум Фаникэ!..
— Не говори!..
— Что ты хочешь, молодость! Моя, как ты сказал, набралась разных страхов: «Аристика, гляди, дескать, за нашей дочкой, чтоб не осрамила нас!» А она, бедняжка, была как голубица!.. Они пристроят себе комнату, парень он бережливый, и кажется мне, не сегодня-завтра подкинут мне еще внучонка…
— На счастье!
— На счастье!
— Пусть будет здоров!
— С тебя причитается!
— А как же! Кума Лина, дайте нам по колбочке номер два, как говорит кум Фаникэ…
«У ТОЛСТУХИ»
Осенний свет скользил по узловатым айвовым деревьям. Дикий виноград стал сизым и поредел. Под стрехами низеньких хат блестели дрожащие сети паутин. Ветер срывал листву и развевал ее по площади. Дети играли в лапту. Тряпичный мяч разбрызгивал дорожную грязь. На рампе уже убрали на зиму лопаты, и праздные теперь мусорщики, подвыпив, щипали баб, подталкивая их к пустым грузовикам. Рядом жгли костры, и густой дым висел над ямой. Примулы увяли. Остались лишь колючие сухие стебли.
— Гляди, Параскив, собаки! — сказал Георге.
Псы наперегонки подымались по тропинке. Они были тощие и искусанные, шерсть торчала у них клочьями. Пробежали мимо.
— А солнце-то какое! — сказал Параскив. — Плохо в кутузке, Оборвыш!
Он поднял камень и бросил вслед собачьей своре. Георге почесал в затылке и стал насвистывать. Ему было тепло и хорошо.
Они брели медленно — ослабели в отсидке.
— Здорово шляться так, куда ноги идут…
Посмотрели на пыльные деревья и на небо, на летящих птиц.
— Раз мы прошли и через это, — сказал молодой, — могу и я считать себя заправским вором. Что скажешь?
— Что говорить? Ты уже не новичок. Прошел огонь, воду и медные трубы…
Так оно и было. Более года они не видели воли. Пытался Бозонча освободить их, подсылал Дидину домой к надзирателям, не вышло. Еще раз вызывали их в суд по обжалованию. Пытались сбежать, не удалось. Медленно тянулись дни. Параскив весь истомился, пока отсидел срок. Он стал угрюмее, возмужал, почерствел. Многое из того, что пережил в тюрьме, запомнил навсегда. И там были свои законы, своя иерархия.
В первый же день он, как новичок, попал в переделку. Главарем заключенных был верзила, стакнувшийся с охраной. Он казнил и миловал. Хочешь ли курева, жратвы или нужно тебе передать весточку на волю — все от него зависело. Только подмажь! Он брал взятки, делился с надзирателями. Если упрешься — тебе несдобровать! Георге не слышал о нем раньше. Звали его Немой, за убийство он сел навсегда. Однако жил как у Христа за пазухой, окружил себя подхалимами, которые прислуживали ему. Самодурствовал.
Увидев Параскива, грозно спросил:
— Как звать тебя, щенок?
— А ты кто такой? Чертов кум? — рассердился парень.
В длинной и темной камере было плохо видно, едва светила бледная лампочка. Заключенные обмерли. Вновь прибывший не знал их порядков. Георге потянул парня за рукав.
Верзила слез с нар и направился к ним. Наступила мертвая тишина. Никто не шевельнулся.
— Ты, птенчик, еще не бывал в пансионе. Не знаешь, что такое закон…
— Плевал я на твой закон!
— А ну, покажись…
Верзила подошел совсем близко. Схватил новичка за руку и рванул к себе. Теперь Параскив разглядел его. Косая сажень в плечах, морда темная, мешки под глазами. Жевал табак.
— Так как же тебя зовут?
— А тебя как? Может, ты стукач?
Верзила поднял кулак. Оборвыш окаменел. Быстрым движением молодой вор впился тонкими пальцами в бицепс противника, и рука того обмякла. Зеленые глаза парня метали искры. Окружающие смотрели с интересом.
— Так, малютка! — подзуживал кто-то.
Парень ослабил хватку, отвел от себя кулак Немого и сказал:
— Я твой кум, если хочешь знать!