На эстраду вышел оркестр, и легкая мелодия поплыла над садом. Дидине и Санду принесли по порции икры и пиво. Только что вышедшие на волю ели молча. Они устали и истосковались по хорошей жратве. Все, чего пожелали, заказал им Хозяин. Потому и нравилось Георге служить ему. Бозонча не мелочился: гулять так гулять…
Смуглый полный седой мужчина поднялся на узенькую сцену. Он поправил дорогой в крапинку галстук, завязанный широким узлом. Посетители захлопали в ладоши. Это и был Завайдок. Хорошо он пел, с улыбкой. Начал полегоньку:
За столиками перестали жевать. Повернули головы к певцу. Его голос наполнял весь сад. Остановились и официанты и тоже слушали. Параскив поднял глаза от тарелки. На губах у Дидины белел тонкий слой пивной пены. Она облизывалась, щурясь. Хороша была! Как у дикой кобылицы, каждая жилка играла под кожей! Он весь задрожал. Дидина почувствовала, но притворилась, что рассматривает вилку. Лишь старик понял. Цыганка, улыбаясь, чуть-чуть повернулась к Параскиву. От этого у обоих кругом пошла голова. Смекнул парень, что не долго ему ждать. И стал неудержимо весел, начал опрокидывать стакан за стаканом. Хмельная была эта радость!
Кончилась песня. Кругом захлопали. Скрипки снова сладостно затянули, и певец за ними:
— Так! — оживились жулики.
Официанты несли и несли подносы, еды прибывало. От вина запотели высокие прозрачные бокалы. Оно было цвета спелой сливы. И так здорово было жить и гулять на воле!
Когда разомлели, Георге стал вспоминать. Бозонча спрашивал:
— Били?
— Вдосталь.
Смеялся Хозяин.
— Значит, и Параскив вкусил науки?
Оборвыш чуть не плакал.
— Углями нас жгли…
— Ну?
— Молотили мокрой веревкой…
У воров озноб шел по коже, каждый натерпелся в свое время, знали почерк полиции.
— Кто с вами сидел?
— Хороший народ. Был там Гатиту, Арсене, Мула, Византе…
— И что делали?
— А что делать? Отсиживались, в очко играли…
Хозяин задумался. С горечью сказал:
— Эх, забирают по одному, изводят воровское племя! Кто теперь взломает сейф, кто поведет подкоп?
И жадно выпил стакан вина, видно обеспокоенный и своей судьбой. Поглядел на цыганку. Лишь бы ее никто у него не отнял, не посадил в тюрьму, насмерть драться за нее был готов…
Он подозвал к столу музыкантов, чтоб играли ему «на ушко». Опьянел. Завайдок запел:
Санду наполнил стаканы, поднес музыкантам:
— Выпейте за нас, ведь загнемся не сегодня-завтра…
Музыканты выпили и вновь ударили по струнам.
Нику Шкура и Параскив глядели на шансонеток. На сцену вышли пять голоногих девиц и стали выламываться под звуки пианино. Торгаши таяли, глядя на них. Девицы выстукивали каблучками по грязным доскам чечетку, приседали, вертели бедрами и строили глазки посетителям. Те бросали на сцену монеты и подмигивали девицам.
Вокруг ламп вилась мошкара. Осенняя прохлада спустилась на красный плющ и олеандры у входа.
— Какую возьмешь, Нику? — спросил Санду.
— Ту, справа, с родинкой на колене.
— Черт возьми этих шлюх! Мне тоже охота…
Они встали и, покачиваясь, подошли к сцене. Шансонетки заплясали бойчее, с огоньком и, когда на головы им упал линялый занавес, выпорхнули в сад, к столикам. Ворюги перехватили двух и усадили к себе. Бозонча позволил.
На рассвете, отвалив чаевые официантам, уехали в колясках с музыкантами. Параскив сел рядом с Дидиной, которая держала Хозяина за плечи. Бозонча заснул под мерное покачивание коляски. Молодой вор помалкивал. Только глядел на поблекшее небо и оголенные акации Гривицы.
Лошадиные подковы цокали по мостовой, из соседних колясок доносились пьяные выкрики. Лампы газовых фонарей отбрасывали голубые тени на пустынные тротуары.
Время от времени кучера спрашивали:
— Куда?
— Вперед! — кричал Георге и снова откидывался на спину, попыхивая сигаретой.
— Но-о! — понукали сонных лошадей извозчики.