От утреннего холодка щеки Дидины посинели. Параскив не сводил с нее глаз. Улучив момент, цыганка повернулась к нему и встревоженно спросила, искоса поглядывая на спящего Хозяина:
— Чего ты на меня так уставился?
— Знаешь чего, Дидина, — шепнул ей парень. — Я заберу тебя, жизнью клянусь, а потом накажу…
Небо прояснилось. Стало высоким, стеклянным. Издалека тянуло острым запахом мусора и затхлыми испарениями.
Цыганка улыбнулась:
— Не верю тебе.
Тут бы ее и повалить. Кусать бы ее губы и бить. Тяжелое тело Бозончи шевельнулось. Оба испуганно умолкли. Хозяин, однако, не проснулся.
И уже до конца пути раздавались лишь песни Завайдока, восседавшего на козлах, да цоканье копыт…
НОЧНОЕ БДЕНИЕ
Жили люди, умирали… Пока до самой не дошла очередь лечь в землю, Аглая обмывала покойников, угощалась на поминках.
Сперва появлялся дровосек. Жена мусорщика чуяла его издалека, сердцем. И сразу мрачнела.
— Не знаю, что со мной, Григоре. Тяжело на душе…
В глубине улицы, у самой рампы, Григоре замечал огромную тень Тудосе. Он шел медленно, не глядя по сторонам, держа на плече топор, воткнутый в чурку.
Баба причитала:
— Опять его принесло! Видишь, Григоре?
— Может, и наш черед подходит, — со страхом говорил муж. — Но не хочется мне помереть раньше тебя, чтобы ты меня хоронила…
И он истово крестился, обратившись лицом на восток.
— Тьфу, прямо как та, с косой, погляди на него! — продолжала Аглая.
Тудосе исчезал в золотистом послеполуденном осеннем свете, издали доносился только его приглушенный, удаляющийся голос: «Колю дрова! Колю дрова!»
Мусорщик оборачивался к Аглае:
— И ты туда же, за глупой молвой, старая баба!
— Вот увидишь, чудо будет, если к вечеру не зазвонят на кладбище!
Дровосек редко заходил на Куцариду. Никто не знал, откуда и куда он идет. Ни с того ни с сего раздавался его скрипучий голос под заборами: «Колю дрова! Колю дрова!»
Это был человек неопределенных лет, с бельмом на правом глазу. Высокий, под самую стреху, здоровенный, нес он, как соломинку, топор, всегда вонзенный в чурку. Шел медленно, будто никогда никуда не торопился.
Мало кто видел, как он рубит дрова. Бабы подавали ему милостыню и быстро закрывали ворота. В поминальную субботу Тудосе усаживался на ступеньках церкви, клал рядом свой инструмент и ждал. Не произносил ни слова. Глядел на толпу левым глазом. Женщины выделяли ему долю кутьи и просили за них помолиться.
Дровосек жадно съедал сладкую моченую пшеницу, усыпанную конфетами. Насытившись, вытирал рот рваным рукавом, подымался, вскидывал топор на плечо и уходил восвояси.
А на следующий же день вывешивали на чьих-нибудь воротах черный флаг. Кто-то умер. Суеверно шептались бабы, плюя за пазуху:
— Опять прошел Тудосе!
Бабка Тинка клялась, что своими глазами видела, как он выходил из склепа на кладбище Святой Пятницы.
— Он спит рядом с покойниками, чтоб ему пусто было!
Дровосек всегда проходил позади кладбища, под старыми кленами на Поминальной улице. Он глядел, как опадают сухие листья, останавливался под дряхлыми деревьями, сгребал в кучу шелестевшую под ногами сухую листву, выбивал огнивом искру и поджигал ее. Столб белесого душного дыма подымался к кронам деревьев. И вся улица, усыпанная сухими листьями, затягивалась светлым туманом, в котором ничего нельзя было разобрать…
Гогу, портной, два месяца пролежал в больнице, и в конце концов врачи, не в силах вылечить, отправили его домой.
— Хоть умру в своей постели, — говорил мастеровой.
Привезли его на извозчике. Желтый весь, кожа да кости, прямо не узнать. Опирался на палку. Три дня промаявшись, отдал богу душу. Мастерская оставалась закрытой. Флорика, его жена, нигде не показывалась. Напрасны были все ее старания, все лекарства, ничего не помогло. Напоследок Гогу схватился за горло, затрясся, едва дыша.
— Умираю, — только и вымолвил.
Жена его плакала рядом.
— Не волнуйся, — просила она, — лежи спокойно, слышишь?
Через два часа его не стало.
Флорика позвала Аглаю обмыть покойника. Заливалась слезами:
— Идем, Аглая, оставил меня мой. О господи!
Старушка ахнула, прикрыла рот рукой:
— Вот и нет человека, сестрица! Вроде вчера еще иглой работал! Я, помню, спросила: «Как поживаете, господин Гогу?» — «Хорошо, — ответил он. — Спасибо». Но я видела, худо ему.
Пошли вместе к дому.
Лицо усопшего еще сильней пожелтело.
— Ушла из него вся кровь! — шепнула старуха.
Она повязала передник, распрямила спину и крикнула Флорике: