Когда ветер развевал черный флаг, окраина узнавала, что умер еще один старик. Они отрешенно уходили в мир праведных, словно и не жили на земле.
К полуночи разговорились. Бабки согрелись цуйкой, и у них зачесались языки. Об умершем забыли. Рядом потрескивали свечи, а со двора тянуло свежестью осенней ночи.
Мица рассказывала, как поссорилась с Мандикой, женой Банкули, из-за свиньи, которая изгрызла стойку ее забора:
— И когда я сказала ей, чтоб забрала к чертям свою свинью, знаете, что она сказала?
— Что? — спросила Маргиола, навострив уши.
— Меня же к черту и послала!
Бабка Ликсандра, приложив к уху ладонь, спросила Тинку:
— Что она говорит? Что говорит?
— Говорит, что поссорилась с женой Банкули…
— Тогда и я не осталась в долгу. Плюнула ей в глаза и тоже послала подальше!
— И поделом! — ядовито засмеялась Кирица.
Старики сидели на стульях и глядели на усопшего. Неподвижный, холодный, Гогу лежал на столе. А бабы не унимались.
— Да замолчите же! Ведь душа его только теперь отошла, — говорила Тинка. — Если бы захватил черную неделю, во мрак попал бы на том свете, сколько бы свечек ни жгла Флорика!
Бабка Мариола добавила:
— Жаль, что вы не видели, как Гогу помрачнел, когда священник читал над ним молитву.
— Как это, мертвый помрачнел? — удивилась Кирица.
Аглая, войдя, вмешалась в разговор:
— И верно, мрачнеет покойник, раз ему читают отходную, он знает, что душе пора в последний путь.
— Что она говорит? Что говорит? — снова спросила Ликсандра.
— Ничего не говорит, глухая тетеря! — вспыхнула Тинка.
— Да, да…
— И не заберет же такую господь!
— Скорее вас он возьмет, нечестивицы!
Не будь здесь столько народу, наверно, поссорились бы кумушки.
К утру рабочие принесли пахнущий елью, свежевыкрашенный гроб. Одна из соседок белым полотном выстелила его изнутри. Под голову покойнику положили подушечку. В тот же день вдова отправила телеграммы родственникам в провинцию, чтоб приехали на похороны. Она не выспалась, и голова у нее была тяжелая. Едва смогла часок-другой передохнуть.
На третий день понесли Гогу на кладбище. Катафалк прибыл сразу же после обеда. Могильщики поставили гроб с телом к воротам. Явился и поп Недомерок с псаломщиком. Впереди шел мальчик с крестом. За катафалком семенила, рыдая, Флорика, ее поддерживали Аглая и Лина. За ними — некий Геннадий с женой и детьми, затем некий Ираклий, который жандарм, и, наконец, младший, Костел, официант на вокзале. Шествие замыкали Тилика с соседями. Кое-кто втихомолку вытирал слезы.
— На кого ты меня оставляешь, родной! На кого покида-а-ешь? — голосила жена портного.
— Бедняжка! — вздыхали вдоль заборов женщины.
— На кого меня покидаешь, ягненочек? На кого оставляешь?
Причитали и плакальщицы за ее спиной, громко выкрикивая:
— Кто ее пожалеет, кто приласкает? Кто ее пожалеет, кто приласкает?
Слушая их причитания, Флорика пуще заливалась слезами и выла, чтобы все слышали:
— За что наказываешь, боже, один он у меня был и в горе и в радости! Сердце ты мое!
Перед заведением Стере процессия остановилась, и священник покропил святой водой во все четыре стороны. Истово перекрестился и обернулся к толпе, произнося глубоким басом:
— Отпусти, господи, прегрешения почившему рабу твоему!
Родичи побросали мелкую монету стоящим на обочине детишкам.
Вдова все кричала:
— Гогу! Гогу! Ушел ты от меня, Гогу! Оставил одну-одинешеньку! Лучше бы меня забрал господь, чем тебя!
Плакальщицы громкими воплями перекрыли ее голос.
Ребятишки прогнали забравшуюся под катафалк кошку, чтоб не унесла с собой душу умершего и не превратила его в вурдалака.
Издалека с кладбища доносился звон колоколов. Процессия сделала небольшой крюк, прошла по Гривице и, наконец, направилась к месту вечного покоя. Когда засыпали могилу, вдова Гогу рухнула на землю. Священник молился за спасение души всех грешников, умерших без покаяния: «…и прости им, господь, все прегрешения и внемли им, ибо если и сошли с пути истинного, то были покараны и среди забот не ведали радости…»
После погребения все вернулись в дом вдовы на поминки.
Флорика откупорила несколько припасенных бутылей с вином. Выпил стаканчик батюшка, выпил и псаломщик. Пропели еще раз: «Упокой, господи, душу раба твоего!» — и ушли. Остались соседи — Аглая, Тилика, жена Стере и несколько каменщиков. Бабки расположились во главе стола. Рядом с вдовой сидели братья Гогу, скорбные, не подымавшие глаз от тарелок. Они говорили: