— Спокойный человек был Гогу, никого не толкал локтями.
— Взял его господь, он забирает к себе лучших!
— Коротать тебе жизнь в одиночку, Флорика…
Тилика искоса посматривал на нее, вспоминал их встречи у колонки. Заметил, что она умаялась, подозвал ее к себе:
— Присядь, пора и отдышаться…
Флорика опять в слезы:
— Горе мне-е…
— Не плачь больше, глаза выплачешь, — умолял парикмахер.
Аглая редкими зубами обгрызала индюшечью ножку, но и за порядком успевала следить — дергала за рукав то одного, то другого соседа:
— Не напивайся, не тревожь усопшего!
— Мертвые с мертвыми, живые с живыми! — бормотал Цулук.
Во главе стола перешептывались захмелевшие старухи:
— Ну вот, отделалась и она, бедняжечка…
— Как отделалась, Тинка?
Маргиола, вдова Миалы, выплюнула на тарелку мелкие косточки, вытерла губы и проворчала:
— Что знаете вы, дурехи? Бил он ее…
— Кто бил?
— Что она говорит? Что говорит?
— Да замолчи ты, не то услышат его родичи! — толкала в бок Ликсандру Кирица.
— Кто же, как не Гогу! Не он ли поймал ее с парикмахером?
— Ну и скажешь?
— Веревкой бил, спросите Аглаю…
— Да, слыхала, он был ревнив как черт, — подтвердила Мица.
— Картежник, бабник, горе-горькое его женушке…
— Продал свой дом на улице Матаке Мачеларул и все деньги в карты просадил. Как тут не махнуть на него рукой, не поискать другого?
— Тихо, услышат его братья и выгонят нас вон. Мы же пьем за душу покойного!
— Говорите громче, не слышу! — молила Ликсандра.
— Вот еще беда на нашу голову!
Через часок разошлись по домам. Аглая помогла вдове собрать посуду, подбодрила ее, поглядела на родственников покойного и спросила Флорику:
— А эти чего ждут?
— Я знаю?.. Своей доли.
— Какой доли? Какой доли? Не давай ничего, слышишь? Гогу был твой законный, не с улицы же взял тебя!
Два дня они ночевали у нее, потом она их выставила. Поссорились, и Флорика сказала, что знать их не знает, пусть убираются восвояси. Ираклий намекал на какой-то старый долг покойного, но она и слышать ничего не хотела. При чем тут она? Может быть, Гогу вернул деньги? Кроме того, это было его личное дело, и нечего ее впутывать…
Родичи разъехались.
Потом наступили тяжелые дни. Она сама управляла мастерской, ссорилась с подмастерьями. В доме нужен мужик. Как-то встретила Тилику на улице и сказала ему:
— Заглянул бы хоть к знакомым, может, тебе скажут кое-что да совета спросят…
Тилика понял, кивнул утвердительно.
— Ладно, Флорика.
Увидела их вместе бабка Мица, подозвала Кирицу:
— Глянь-ка!
— Что?
— Не успели схоронить Гогу, а уж Флорика ластится к парикмахеру.
— А что ей делать, кровь молодая…
Старуха не ответила. Молчала, устало моргая. Чего только не видала она на своем веку!
ХОЗЯИН
На одной из гулянок Бозонча учуял что-то за Параскивом. Дело было после того, как от короля вышло прощение дезертирам и поуспокоились легавые.
Была слепая ночь, канун рождества. Мело, мело. Захмелевший Хозяин повыгонял всех вон и занялся любовью с цыганкой. Дидина верещала от удовольствия, и Параскив услышал. Он подождал, пока Хозяин заснул, и пробрался в соседнюю комнату. Возжелал он бабьей плоти. Часа в два ночи цыганка вышла в одной коротенькой рубашонке. Глянула во двор. Лампа с подвернутым фитилем едва освещала ее возбужденное лицо, растрепанные волосы. У нее был влажный рот, и сквозь блестевшую рубашку Параскив увидел ее большие крепкие груди. Он встал перед ней и стиснул ее в объятиях.
Дидина испугалась и коротко вскрикнула. Он ладонью прикрыл ей рот и прижал к себе горячее стройное тело. Она рванулась раз, другой, но смолчала.
В соседней комнате проснулся Хозяин. Услышал глухой шум и приподнялся на локте. Его острый слух уловил шепот любовницы:
— Ты с ума сошел! Не сейчас. Проснется Бозонча — и мы пропали! Слышишь, Параскив?
Вор не отпускал от себя Дидину, пьянея от запаха ее волос.
— Когда же? — задыхаясь, спросил он.
Полюбовница пыталась вырваться, но не смогла. Парень целовал ее в губы, совсем одурев.
Бозонча вытащил из-под подушки нож. Встал тихонько и скользнул к открытой двери. Он весь дрожал, потрясенный бабьей изменой.