Пошел старик, он боялся этого полоумного. Вернулся через час с пятью девками. Заполнили весь трактир. Трактирщик умолял:
— Да идите вы, сердечные, в другое место, с меня уже хватит, не могу больше…
— Ты нас не гневи! — сказал Санду, только что очнувшийся от сна, и потянулся за бутылкой.
— Мы скоро уйдем, — добавил Хозяин. — Уйдем, у нас много дел в эту ночь…
Георге почувствовал на себе его взгляд. Раскусил его атаман, спасения нет. Ужас охватил старика. Он весь дрожал, опустив голову. Бозонча наливал ему стакан за стаканом, чтоб напоить.
— Пей, голубок, пей со мной!..
Митика Чолан пел:
Он протянул скрипку, и разбойник насыпал в нее монет:
— На, получай, но сыграй мне еще одну: «Солнце прокляло меня…»
Скрипач потрафил Хозяину:
Бозонча сидел, уставившись в стакан. Песня жгла его душу. Митика запел быстрее:
Бозонча в сердцах плеснул вино на пол. Зло посмотрел вокруг. Поднялся с места. Весь почернел, лицо дикое, страшное.
— Все! Все пойдут со мной! — И крикнул трактирщику: — Дай мне бочку вина и повозку, я плачу! Сколько скажешь… Получай!
Он выложил на стол все, что было в кармане. Голубые сотенные подстегнули трактирщика. Он заставил работника запрячь повозку; вкатили на нее бочку с вином и вытащили затычку. Воры и проститутки полезли кто куда мог, ошеломленные и напуганные грозным голосом Хозяина.
— Гони! — крикнул он кучеру. — По Гривице, мимо Северного вокзала и оттуда возьмешь на Трей Койнач…
Георге обмирал от страха, трясясь на задке повозки. Пьяные шлюхи пели, обнимая Санду и Нику. Те шарили у них за пазухами и совали туда снег. Бозонча сел верхом на бочку, из которой выплескивалось пенное красное вино. Воры громко гикали, и народ высыпал к воротам. Позади повозки на снегу оставалась черная полоса, колеса скрежетали.
— Играй, Някшу! Пусть все слышат, как я гуляю! — кричал Бозонча.
Митика Чолан едва держался у борта повозки. На передке Думитру с трудом бил по струнам цимбал, упираясь в оглоблю окоченевшими ногами.
У вокзала носильщики сообразили, что можно гульнуть за чужой счет. Они побежали за повозкой, подставляя шапки под струю вина. К ним присоединилось и несколько крестьян из тех, кто ждал ночного поезда. Они наполняли вином свои вместительные меховые шапки и весело кричали ворам:
— Ваше здоровье! Ваше здоровье!
Хозяин отвечал им:
— Пейте за упокой души Бозончи! Умер, бедняга! Пейте, братцы!
Санду подхлестывал цыган:
— Щипайте струны, фараоново племя, чтоб вам подохнуть!
Нику Шкура всем на удивление плясал в повозке.
— На здоровье! — кричали носильщики, лакая вино из шапок.
— Играйте, голозадые! — сердито требовал и Хозяин. — Играйте, окочурился ведь Бозонча…
По его лицу на морозном ветру струились крупные слезы. Вор чувствовал, как они стекали по шее, скатывались на грудь. Жгучая боль пронизывала сердце. Он таращился на взбитую копытами лошадей снежную пыль, на толпу вокруг и жалел себя.
Он устал, очень устал…
В доме Дидины горел свет. Он постучал в окно.
— Кто там? — спросил женский голос.
— Я, Параскив.
Она открыла ему. В одном капотике, цыганка ждала его с накрытым столом, глядела испуганно и плотоядно. Спросила про Бозончу:
— Где ты его оставил?
— В трактире.
— И ничего не пронюхал?
— Куда там! Гуляет с музыкой!
Успокоившись, цыганка усадила его за стол отведать ее яств. Вор проголодался. Она умела принимать гостей. На столе полно еды, дорогие вина.
Дидина тоже отведала кое-чего, но больше смотрела на него. С каких пор он люб ей и лишь теперь рядом! Парень грыз куриное крыло. Губы жирные, глаза сверкают. Взял стакан. Смеялся, ничего не говорил, довольный.
Потом встал. Лампу задул. Дидина вся дрожала.