— Выскочил?
— Да, перевяжи меня получше…
Старик увидел глубокую рану, по краям которой запеклась кровь.
— Ой-ой-ой!
— Замолчи. Отведи меня куда-нибудь в тепло.
Старик обхватил его за плечи и потащил. По дороге Параскив потерял сознание. Георге отнес его на Круча де Пятра к знакомой бандерше и позвал врача. До самого утра Оборвыша била дрожь.
В Кацавей собрался народ, как на медведя глазеть. На заре Хозяин вытащил во двор Дидину в чем мать родила и снял ремень. Заставил музыкантов играть. Цыгане упирались. Пригрозил им ножом. Ничего не поделаешь. Играли и плакали от жалости. Бозонча бил ее. Вся кожа у нее посинела. Хозяин намотал на руку пышные косы, пригнул ее, зажал голову между колен и хлестал куда попало.
— Вот тебе! Вот! Получай гостинец! Кобеля тебе нужно было? Эх, Дидина, погубила ты мою жизнь, Дидина…
Сам плакал, но не унимался. Кричал на музыкантов:
— Чего смотрите? Играйте, не то прирежу!
Полюбовница ползала по снегу и молила его:
— Не бей больше, Бозонча, не бей! Прости меня! Прости…
У нее покраснели руки от мороза и кожа на спине вздулась. Хозяин не унимался:
— Вот тебе! Получай!
— Хватит! — не выдержал Санду, который стоял у крыльца.
Бозонча уже ничего не слышал. Глаза у него выпучились, он искал нож, чтоб отрезать нос изменнице. У него болела рана на руке — Параскив тоже задел его, — и гнев ослеплял.
Санду подумал, что он хочет убить Дидину, и бросился между ними.
— Оставь! — заорал он: видно, еще любил цыганку. — Оставь ее!..
Бозонча хотел ударить и его, но вор ловко уклонился и цеплялся за него, пока не отвлек и не успокоил. Нику отнес Дидину в дом и прогнал зевак, столпившихся у ворот.
— Убирайтесь, ротозеи, по домам, тут вам не цирк!
И приказал музыкантам играть. Цыганам было уже невмоготу. Один за другим они смылись…
Санду разжег в печке огонь, вытер кровь с пола и пошел за выпивкой. Вернулся с несколькими бутылками и закуской. В доме полюбовницы стало тепло. Товарки смазали Дидине спину постным маслом, закутали ее простынями и уложили в постель. Приготовили чай. Поздно вечером очнулась цыганка. Все тело у нее опухло. Кожа горела, ломило руки и ноги. Закричала от боли. Ощупала лицо и увидела кровь, что еще сочилась из разбитых губ. Долго ревела от боли и стыда.
За стеной Бозонча мрачно уставился на голубые лампы. Нику Шкура наливал ему стакан за стаканом. Хозяин чувствовал себя старым-старым, сон не брал его. Глаза пощипывало, тишина стояла такая, что выть хотелось. Когда проснулась полюбовница и он услышал стоны, его снова охватил гнев. Скрипел зубами и грыз стекло стакана. Наброситься бы на нее и заживо кожу содрать. Но Санду сказал:
— Брось, Хозяин, будем здоровы, а Параскив от нас не уйдет. Заплатим ему за все…
Бозонча не ответил. Он подумал о том, что приходит время, когда и остальные продадут его. Теперь все потеряно. И он рявкнул на Нику:
— Поди и скажи, чтоб заткнулась! Чтоб ни звука!
Но постаревшее сердце уже простило ее, она стала ему теперь еще дороже, не мог он лишиться ее, уступить другому. Отныне придется стеречь…
Недели две пролежал Параскив в горячке, немощный, едва живой. Шлюхи выхаживали его, как родного брата, нравилась им его молодость. Георге не отходил от постели.
— Ну как, голубок? — спрашивал, когда тот приоткрывал глаза.
Молодой вор смотрел мутными, осоловелыми глазами. Говорить не мог от боли. Оборвыш звал врача.
— Выкрутится? — спрашивал.
— Не бойся, выскочит, силен как бык.
Радовался старик. Притаскивал красное вино, медвежью силу.
— Пей, Параскив, пей, малый…
После глотка вина вор приходил в себя.
— Больно? — спрашивал Георге.
— Болит еще спина, но ничего! Поправлюсь…
Он глядел в окно и видел крыши домов, покрытые снегом.
— Ох, и не кончается эта зима!..
И вспоминал ту ночь, бегство, холодный свет луны, запах крови и в особенности жгучую боль, глухую ненависть и внезапный обморок. Если бы не Оборвыш, ему бы не выкарабкаться. Хозяин настиг бы его и прикончил там, на пустыре.
Наконец он поднялся с постели и начал ходить.
— Все, — сказал он, — пора на охоту, Георге.
— Какое там охота! Брось, отдохни. Вот весна наступит, тогда за дело возьмемся.