Пекарь обошел женщин, держа наготове подушечку, и приплясывал в такт музыке. В конце концов выбрал невесту. Она наклонилась и подставила ему щеку.
— Нет, — отмахнулся посаженый отец, — только губы!
Вокруг шум, смех. Лина стиснула зубы, посаженый жадно припал к ее губам. От него разило водкой. Девушка подняла подушку с земли и, потрясенная, стала озираться, не зная, как выскользнуть из дикой хоры. Аглая показала ей рукой на Стере. Жених не спускал с нее глаз. Невеста приблизилась к нему и встала на колено. Он взял ее под руки, Лина опустила голову ему на плечо. Корчмарь что-то пробормотал и обнял девушку.
Музыканты сменили мелодию. С влажных от росы деревьев повеяло утренней прохладой. Закукарекали петухи. Тесть поманил цыган пальцем:
— Эй, сыграйте и мне, для души…
Аккордеонист раздул мехи и прислушался к такту цимбал. Не переставая играть, скрипач запел совсем тихо, а потом все громче, набирая силу:
Словно бальзам на душу бочара пролили. Старик здорово набрался водки. К нему подсел пекарь и заказал цыганам «Если день…».
Певец хорошо знал слабинку посаженого. На многих свадьбах довелось им вместе побывать. Начал он приглушенным, задушевным голосом:
Тесть вздыхал, припоминая молодость. Смотрел сквозь стакан на свою старую жену и мечтал напиться вусмерть. Играть-то музыканты играли, а взгляд их был пригвожден к жаркому. В горле у них пересохло, потому что пекарь не давал им спуску.
— А ну-ка, спойте «Лист зеленый, лист примятый».
Куда музыкантам деваться! Не сердить же пекаря на свадьбе, где он верховодил. Играл аккордеонист, играл цимбалист, а певец знай себе пел:
Как только закончилась песня, Аглая усадила музыкантов за стол, с трудом оттеснив посаженого. Цыгане повеселели. Они принялись проворно жевать гуся, основательно запивая его вином. Родичи бочара заорали на них:
— Ишь ты, жрут, жуки навозные! А ну, играйте, не то отдубасим палками!
К счастью, пекарю захотелось взять слово. Он встал с салфеткой, заткнутой за воротник, подкрутил пальцами усы, оглядел сотрапезников, оторвал их от разговоров, как это он один умел делать.
— Высокочтимое общество! — произнес пекарь.
Гости так и застыли с вилками в руках. Родственники тестя тоже перестали жевать. Посаженый отец улыбнулся:
— Перед нами молодые люди. Когда я говорю «молодые», я думаю, так сказать, и о нас, ибо и мы были такими, как они. Их, значит, соединяют сегодня обручальные кольца, соединяют в тесной любви и на всю жизнь…
Стере подвинулся к невесте, обнял ее рукой за плечи и, довольный, слушал посаженого. У Аглаи на глаза навернулись слезы. Она шепнула Григоре, у которого бог забыл бутылку в руках:
— Помогла им пресвятая дева…
Музыканты пощипали струны и быстро сыграли «Многая лета».
— …Любовь, дети мои, — обратился пекарь к жениху и невесте, — это… это, словом, тесто, из которого выходит много хлебов, так сказать, — дети, которых вы родите и будете растить, а потом увидите, как мы видим вас сегодня, в день святого таинства, о котором говорил батюшка в церкви, в час, когда соединяется кровь…
Гости захлопали в ладоши, подняли стаканы. Бочар сказал посаженой матери:
— Ловко у него выходит!
— Уж он такой! — пропыхтела она, покраснев от удовольствия.
Оратор поднял стакан, не торопясь выпил, поблагодарил за аплодисменты и снова начал:
— Высокочтимые гости! Перед нами сидит, — и он указал на Лину, неожиданно разрыдавшуюся от стыда, — дочь почтенных родителей! Кто не знает Марина Рошиоару? Осмелится ли кто-нибудь сказать про него дурное слово? Нет! Верно?
— Верно! — выкрикнули гости хором.
Тесть, счастливый, склонил седую голову.
— …Наш Марин — гордость квартала! Мы знаем, сколько он трудился, — продолжал посаженый отец, — и чего достиг, чтобы сидеть здесь, вместе с нами, рядом со своей дочкой, которая сегодня покинет его и уйдет в мужнин дом. Да поможет ей бог!