Лет с семи детишек брали с собой на работу.
— Мой попом не станет, — говорил Цулук, — пусть привыкает класть кирпичи.
Многие рассуждали так же. В школу посылали только из страха перед учителями, но через год-другой брали ребят на стройку.
— Брось книжки! Поработай с раствором!
Там они и росли. Среди рабочих и цыганок. Спали рядом со старшими и во всем подражали им. Ругались матерно, мигом перенимая словечки взрослых. Просыпались по ночам и видели цыганок голышом в объятиях мужей. К тринадцати годам заглядывали под юбки сестренкам. Просвещали младших:
— Это у тебя что?
— Пупок!
— А это?
— Стыдно…
— Говори, паршивка!
— Не скажу…
— Говори, не то прибью.
— Это…
— Молодец! — хором смеялись каменщики.
— А у мамки что?
— Ну-у-у…
— Отвечай, паршивка!
— Это…
И опять хохот. Дети учились курить махорку.
— Так веселей, — говорили они.
В четырнадцать лет были худющие, росли плохо. Ждала их чахотка. Многие умирали, такая была жизнь.
Был у слободских трудяг и свой особый день — суббота, когда можно погулять, потрясти мошной, петь и пить вволю. Чувствовали себя королями! В четыре пополудни бросали инструмент, умывались, надевали латаные рубашки и собирались под строительными лесами в ожидании денег, которые выдавали мастера. Приятно шелестели голубые бумажки и хорошо пахли. Они складывали их, прятали по карманам. Заходили в парикмахерскую, брились и — прямиком в кабак. Пили цуйку вместе с подростками. Море им было по колено!
Мимо трактира проходили девки. Размалеванные, с красными губами, надушенные одеколоном. Шли танцевать на Гривицу или на Тарапаны. Выряжались в самое лучшее, что у них было. В ушах серьги, на шее бусы. Чтобы нравиться парням.
Рабочие подзывали их, стоя в дверях с рюмками.
— Эй, рыбка, куда плывешь?
— Эй, мартышка, поди сюда, разопьем рюмочку!
— Фира, гляди, у тебя чулки сползли…
Девки не оборачивались, спеша на зов скрипок. По всей окраине гремели граммофоны, и допоздна теплилась радость последнего дня недели, субботы…
Только Стере со своими подручными не отдыхал до самого понедельника. От посетителей отбоя не было — так разрослась магала. Даже с помощниками не поспевал, взял еще одного. Приходилось следить в оба, чтобы кто-нибудь не надул — того и гляди, норовят улизнуть, не расплатившись.
А у Лины сверх всех хлопот еще и забота о ребенке, ни на минуту не оставишь, уже начал ходить и лопотать. «Скоро, — думал Стере, — подойдет срок и ему идти в школу!»
Можно было бы закрыть заведение пораньше, но как заставишь себя отказаться от денег, которые прямо в руки плывут? За два года он пристроил позади корчмы дровяной склад, зимой продавал горемыкам дрова, и отсюда тоже перепадала копейка.
Росла округа, росла в нем и неуемная жажда наживы. Вспоминал слова своего хозяина: «Стере, пусть гуляют другие, твое время придет! Когда накопишь столько денег, что и не сосчитать, тогда все тебе будет дозволено!»
Деньги идут к деньгам, если им помогаешь. Он уже не выходил с женой на прогулку. В праздник ли, в будни — Лина в доме или за стойкой. А он все больше в бегах. То за дровами, то за вином. Крутил-вертел тысячами, как спичками. С долгами давно рассчитался. Откладывал из дохода, чтобы купить торговое место на Гривице. Но до этого было еще далеко! Стал подливать воду в вино, когда напивались простофили. Им-то что? Считаться с ними — дома не построить! Он и шкуру содрал бы с завсегдатаев, лишь бы шли денежки, ведь без пятидесяти тысяч ему не выбраться из Куцариды!
Зимой он поливал дрова водой из шланга, чтоб намерзла ледяная корка и весу им прибавляла. И не стеснялся — вместо ста килограммов давал девяносто. Женщины проклинали его, он слышал это, но и ухом не вел. Ночью, закрыв ставни, подсчитывал выручку. И словно червь точил его сердце. Будь его заведение в другом месте, он заработал бы в три раза больше! Созрел у него план, которым не делился даже с женой. Если бы нашел то, что хотел, загнал бы и дом и участок, покрыл бы все расходы, ибо участки на Куцариде подорожали, особенно с той поры, как примария проложила каменные мостовые и протянула трамвайную линию до заставы Констанцы и до лавок на Тарапанах. Город теснил окраины. Быстро воздвигались кирпичные здания, и на сырых еще стенах появлялись новые вывески.
Нельзя сказать, что всем одинаково везло. Бывало, месяцами каменщики сидели без работы, тогда и у трактирщика не шли дела. Некоторые домовладельцы прогорали, оставив стены неоштукатуренными. А на Филантропийской окраине позакрывалось несколько лавок.