Лина встревожилась не на шутку. Поделилась с женой мусорщика:
— Что делать, Аглая, насел на меня мой дурень, бьет почем зря. Как вернется с дороги, и не глянет!
Старуха подумала-подумала, покачала головой и сказала:
— Твой молчун связался с кем-то там, куда ездит. Я тебя предупреждала, а ты — мимо ушей! Пойдем к гадалке, карты покажут, что с ним и как его отвадить…
Марица жила в глиняной мазанке, рядом с улицей каменщиков. У нее не осталось ни забора, ни ворот, одни гнилые колья от ограды. Спиридон заговаривал: «Поделом этим шлюхам. Промотали жизнь с кобелями! Наказывает их господь за тех жен, которых пустили они по миру!»
И в самом деле, нет дыма без огня. В молодости Марица была красавицей. Все знали ее. Крутила с купцами, дни по гулянкам считала.
Сколько мужчин любили ее, какие богатства ради нее просадили! В те времена она только на колясках ездила и сорила деньгами. Некий Василе Кудалбу, большой воротила, отгрохал ей дом, нагрузил его, как корабль, дорогими вещами, и долгие годы она нежилась там.
Но у молодости, как и у богатства, недолгая жизнь. Купец обанкротился, дом продали с торгов, и она очутилась на улице в чем мать родила. Вдобавок еще ребенок на руках, растить его надо. Трудное дело! С тем, что наскребла, да и с помощью старых друзей она еле-еле подвела под крышу две комнатушки на Куцариде.
Она умела ворожить, заговаривать мужей, чтоб вернулись домой, к семье, а в карты смотрела, как в открытое окно. И теперь, если вглядеться попристальней, можно было найти в ней следы былой красоты. Большие черные глаза еще лучились светом, руки были холеные, нерабочие. А ее сынок, Оприка, был, как видно, весь в нее — писаный красавец! И черт во плоти! Отбился от рук. С ворами связался.
Сначала ей жилось туго, пока не узнали куцаридские бабы, что она ворожея. Гадала на бобах, ртуть катала, многих мужчин вернула на прежнее ложе. Тянулись к ней покинутые бабы, убедившись, что не помогали церковные акафисты вытащить занозу из мужнина сердца, И, как положено, приносили ей белую курочку. В полночь Марица разрезала ее, доставала кишочки. Поговаривали, что ослепляла соперниц-разлучниц, калечила их ворожбой, упаси бог от таких дел!
Учила девушек под Новый год, как увидеть своих суженых: раздеться нагишом перед зеркалом ко второму пению петухов, а на крещенье топила олово в жестянке и наперед знала, найдет ли на тебя хворь или беда. Знала заговоры на крови от девяти братьев, излечивала прострелы с помощью ножниц, воткнутых в дверную притолоку, многих подняла со смертного одра; каменщики к ней шли, не звали докторов.
Если кто сглазил ребенка, матери опрометью мчались к Марице. Она накидывала на плечи шерстяную шаль и в одних чувяках, шлеп-шлеп, прибывала на место и изгоняла зло, где бы оно ни гнездилось. Шарила в горящей печке, быстро выхватывала клещами ей одной известный уголек, гасила его в ведерце с водой и бормотала, опустив голову на грудь:
Давала ребенку испить с трех сторон чашки заговоренной воды и, выйдя во двор, выплескивала остаток на домашнего пса, приговаривая:
— Пусть сглаз убирается, как пес от воды отряхается!
Лина стыдилась днем идти к гадалке. Она взяла с собой Аглаю, и в дождливую ночь, когда улицы были пусты, они вошли в низенькую дверь обветшалой мазанки.
Марица встретила их на пороге, одетая в цветастое поношенное платье.
— Пожалуйте, прошу сюда…
На сырых, пахнущих плесенью стенах висели толстые ковры и старые фотографии. Пол покрывали мохнатые дорожки, в которых тонули ноги. Под потолком горела лампа. Низкую кровать заполонили кошки, барские кошки ангорской породы, ленивые, наглые, с огромными, как пятаки, желтыми глазищами.
На одной полке трактирщица увидела ряд толстых книг, на обложках которых можно было заметить черепа и странные буквы. Марица сверлила обеих испытующим взглядом. Спросила, зачем пришли, и пригласила сесть рядом с ней на мягкую постель.
— Ну, будто не знаете зачем? — проговорила Аглая.
Со стен глядели на них изображения бывших любовников хозяйки, все офицеры или купцы — усачи один к одному, — в бронзовых рамках. Прежде чем приняться за карты, Марица по-бабьи разболталась:
— Это мои незабвенные… Какими деньгами швырялись! Засыпали меня цветами, клялись: «Жить без тебя не смогу, Марица, слышишь?» А я слушала да не слушалась. Мужчинам нельзя позволять зазнаваться, дескать, я твоя навсегда и навеки! Как я ими вертела! Скольким рога наставила! Если считать, то и дня не хватит, хоть зови кого-нибудь на помощь!