Первый держал под мышкой туго набитый бумагами портфель. Они начинали с каменщиков. Зачитывали списки, вызывали людей к воротам, вручали бумаги и грамотных заставляли расписываться.
— С тебя следует столько-то… — говорил рыжий. — Если не внесешь в течение недели, опишем твое барахло!
Откуда у каменщиков деньги? Ничего ведь не заработали.
— Может, шкуру с нас спустите? Только она и осталась! — говорили они.
— Знать не знаю. У нас приказ, и мы исполняем. С властями не шутят!
— А власти — это кто? — спрашивал Цулук.
— Как кто? — удивлялся рыжий. — Король и государство, которые защищают всех нас, кормят армию, чтоб не напал враг, не отнял у нас жизнь и все, что есть…
— Да, кроме жизни, ничего-то у нас и нет…
Это была правда. Стере хорошо знал. Все их имущество — кровать да шкаф, если не считать стола и табуреток.
Через неделю рыжий возвращался. За ним кляча с трудом тащила телегу. Женщины вопили:
— Едут раздевать нас! Не пускайте их. Не пускайте!
Выбегали и ребятишки с рогатками. Улюлюкали. Барабанщик бил двумя палочками: «Бум! Бам! Бум!» А сборщики налогов входили в дом, вытаскивали и укладывали на телегу колченогие столы, стулья — все, что находили.
— Внесете деньги — берите вещи обратно, — говорил рыжий.
Бабы выкрикивали проклятия, падали на колени.
— Господи, как терпишь ты это?
— Как же, — подскакивал кум Фане, злой на язык. — Нет у бога других забот! А ну, поднажмем и сбросим этого с козел, поглядим тогда…
Жандарм спрыгивал на землю и к нему:
— Эй, ты, сейчас свяжу тебя!
— Связывай!
Вокруг собирался народ. Глаза у всех пылали гневом. Сборщики налогов торопились уехать, напуганные поворотом дела.
— Это вам боком выйдет! — пророчила вслед Марица. — Пусть чума падет на вашу голову и на ваших детей!
— Господи, матерь божья, покарай их геенной огненной!
— Да пропади оно пропадом, это ваше государство, негодяи, разбойники!
Должнику оставляли только кровать, чтоб ему было на чем голову преклонить, — так закон гласил.
Телега удалялась, нагруженная доверху, провожаемая улюлюканьем мальчишек и лаем спущенных с цепи псов. На козлах изредка приподымался жандарм, угрожающе потрясая винтовкой с примкнутым штыком.
Стере глядел со двора и сознавал свою силу. Великое дело — иметь деньги, вовремя платить долги, быть в хороших отношениях с властями. Никто тебя не побеспокоит. К нему рыжий приходил, сняв шляпу. Уважал. Он в ответ угощал того цуйкой. А чем мог помочь соседям? Тот же господин Василиу, бывший его хозяин, говаривал:
— Свет неглупо устроен, Стере! Что было б, если б у всех всего было поровну? Подумай сам! Должен же быть кто-то, кто прислуживает. Вся хитрость в том, чтоб быть сверху, чтоб тебя не подмяли. Когда об, этом речь, то не прощай и родному отцу! Упаси бог уступить божий мир беднякам, они его ухлопают. Как возьмут верх, как уцепятся — не выпустят из рук! Добро для других начинается с добра для себя, вот в чем суть…
Однажды Стере взглянул на белые голые стены своего заведения при неясном сумеречном свете. И ему пришло в голову, что он не оставит на этих камнях никакого знака и что, когда уедет отсюда или умрет, люди не будут знать, кто возвел это здание. Надо бы, как затеет оштукатурить стены, заставить каменщика вывести под стрехой крупными буквами:
В СТЕПИ У ФОРТА «КАЦЕЛУ»
Пропали и музыканты!
Кто теперь будет играть куцаридцам? Хорошие ребята были цыгане. Знали, что надо бедняку. От святого Дмитрия не отдыхали до самой весны. Когда по сараям начинали точить ножи, чтоб закалывать свиней, черноглазые были тут как тут со своей музыкой.
На рождество они объявлялись с Гривицы, заходили к попу и играли ему олтянские песни, затем к трактирщику — попробовать его винца — и завершали обход в конце Филантропийской окраины, у ворот Таке Сакеларие, фонарщика, где их уже ждали крестьянские сдобы, желтые, как пиво, да горячая цуйка, что гонит дрему.
Ангел едва тащил свой старый, видавший виды черный контрабас, громадный, как амбар, в чреве которого дремали сказочные песни. Митика Чолан, старшой, поторапливал его, стоило лишь где-нибудь задержаться:
— Эй, шевелись быстрей, кончается день, а мы еще ничего не успели. Ждет народ, чтоб потешили мы его песнями!
Легко говорить тому, кто несет под мышкой спичку-смычок и рыбешку-скрипку или, как Някшу, аккордеон на бедре, а каково Ангелу, взвалившему на себя «проклятущего» — так его инструмент называл Думитру; он-то понимал, ведь и ему оттягивали плечо ремни от цимбал, кости ломило…