Теща прослезилась и запричитала, уткнувшись в плечо Аглаи:
— Покидает меня доченька, уводит ее чужой человек!
— Да перестань ты, люди смотрят!
Посаженый не унимался:
— Ибо, сограждане! Кто эта девушка? Цветок семьи Марина! А кто жених, что пирует с вами? Кто, словом, эти молодые, которые познакомились в этом доме, поладили, полюбили друг друга?
Невеста плакала навзрыд не таясь.
— …Спросите. И я вам отвечу…
Посаженый вдохновенно подался вперед, оперся ладонями о стол и, пристально вглядываясь в каждого из сидящих, заговорил быстрей, упиваясь собой.
Воспев Лину, он взмахнул в воздухе рукой, сомкнул на миг уста и продолжал:
— Девушку вы знаете, а вот жених кто?
Он отхлебнул вина из стакана и, сам себе дивясь, произнес:
— Кто он? Рядовой человек, некто или, может, избранник нашего любимого друга, самый что ни на есть подходящий?
Взгляд посаженого задержался на Гицэ Былку, который украдкой жевал гусиную ножку. У того застрял кусок в горле.
— …Верно говорю, не знаете. Впрочем, откуда вам знать? — приговаривал посаженый и витиеватыми словами, с отступлениями рассказал про жениха, расхвалил его, что он, мол, купец, более того, коммерсант и для дочки мастера суженый жених — именно он, Стере.
Потешил он гостей и шутками, и выдумкой, и острым словцом. Гости принялись вновь за еду да питье. Смеялись словам посаженого, обменивались впечатлениями:
— Как по писаному чешет, чертов сын! Ловко у него выходит!
Взял слово и тесть. Помянул про дочернее приданое, про то, что растил ее в божьем страхе — и хозяюшка она, и разумница.
Аглая отозвала Стере в сторону. Пришло время стелить невестину постель.
— Готов, женишок?
— Да.
— Теперь покажи себя! — подмигнула она ему.
Аглая захмелела малость, и язык у нее заплетался.
Корчмарь под шутки и выкрики гостей сидел озабоченный и разомлевший от вина. Жена мусорщика шепотком наказывала ему, как себя вести, как приголубить девушку, потому что она молода и пугать ее негоже.
— Ты с ней полегоньку, издалека. Помоги словечком да поцелуем, плакать станет — ничего, стерпи и повторяй ей, что твоя она навеки, деваться некуда…
И она понимающе засмеялась.
— Разберусь! — оборвал ее Стере.
В доме свояченицы бочара верещали, расстилая простыни. Три кумушки, поднаторевшие в такого рода делах, швыряли подушки на кровать и говорили непристойности.
Во дворе музыканты играли и пели уже двусмысленные песни:
Посаженый обнял Лину за талию и нашептывал ей на ухо сальные шуточки. Рошиоара пил, посмеиваясь над дочкиным замешательством. За день до свадьбы, думала девушка, отец избил бы ее в кровь, если бы лишь услыхал, что она помянула черта, а сейчас позволял этому подвыпившему мужику рассказывать ей всякие гадости. И делал вид, что ничего не слышит. Девушка слегка захмелела, ей нравился перезвон цимбал, тягучий и грустный. И хотелось увидеть Николае. Скакнул бы он через забор с дубинкой в руках, опрокинул бы свадебные столы и украл бы ее у жениха. Но ничего не случилось. Соседи стали понемногу расходиться. Музыканты клевали носом. Родня тестя кричала аккордеонисту:
— Эй, ты, давай жарь!
Стере подбрасывал стакан на ладони, смотрел на Лину и не решался позвать ее. Был не в своей тарелке. Если б не Григоре, который помогал бабам, суетился, веселый и хмельной, Стере почувствовал бы себя совсем чужим среди этих людей. Поскорее забрать бы жену да деньги и отправиться домой. Жених опрокинул еще несколько стаканов вина для храбрости. И мало-помалу загордился. Поглядели бы на него сестры, подивились бы, куда попал, с кем за одним столом пировал, какую девушку взял себе в жены! Жизнь его менялась, он начинал это сознавать.
Свояченицы громко объявили, что постель готова.
На глазах у гостей Лина встала, побледнев от страха, а за ней — муж. Они пересекли мощенный булыжником двор, миновали музыкантов, сыгравших «Туш невесты». На пороге дома девушка остановилась. Перед нею проплыли освещенные лампами лица кутил, объедки на грязных тарелках, усталые, играющие по привычке музыканты, и девушка почувствовала, как ночной холодный воздух пробирает ее насквозь.