Цыгане не оставляли без музыки ни одного двора. Играли на богатых свадьбах и на воровских гулянках, знали прихоти ремесленников, возвращались вперевалку, как утки, усталые, но с карманами, полными монет. Всякого натерпелись. Не их ли какой-то сумасброд вроде Тити Арипэ заставлял зимой, в страшный мороз, лезть на деревья и играть «Вечную память»? И лезли. А как отделаться от яростного Пику Калата, мясника с Гривицы, когда он, хватив лишний стакан вина, лепил им слюной на лбы сотенные бумажки и требовал сыграть «Кто на свете не тоскует…» Музыкантам некогда было и передохнуть, ублажая слушателей…
Зима — это их время! А весной худо приходилось. Гнались за каждой копейкой. Семьи большие, по шесть-семь ребятишек, все голодные, хворые. А Думитру содержал и калеку-жену. Тащил в дом все, что попадало под руку. На заре, валясь от усталости и бессонной ночи, делил между своими детишками ломти хлеба, которые крал на гулянках и совал незаметно в глубокие карманы драных штанов. Чаевые забирала жена и прятала под матрас. Когда он ласкал чумазых ребятишек, нельзя было признать в нем того разбитного запевалу, что к утру заводил похабные песни. Ибо на самом деле Думитру был человеком тихим, стеснительным и, когда смеялся, прикрывал рот рукой, как бы извиняясь.
Об остальных что и говорить? Едва сводили концы с концами. Някшу был вдобавок и выпивохой, спускал все заработки. Ходила за ним по пятам жена, красивая высокая цыганка с пышными косами. И бил же он ее, болезную, спуску не давал! Ангел и Митика Чолан старались держаться. Певец откладывал деньжата, выстроил мазанку, для детей копил. А самый молодой, конечно, тратил деньги на красивых цыганок, покупал им то платочек, то еще чего-нибудь, хоть и с оглядкой — приберегал и для себя.
Бывало, ссорились, не поладив при дележке, разбредались в разные стороны, а, глядишь, в конце концов снова все вместе: на масленицу, на крещение, на ярмарках собирали народ на пригородных гулянках и по окрестным селам Бухареста. Так и смерть застала их вместе.
Это случилось зимой в степи у форта «Кацелу»…
Однажды в понедельник их настигла метель. Они возвращались со свадьбы, где играли с ночи на воскресенье. Повременить бы им немного, да, видно, позвала их та, что ходит с косой. Ведь посаженые умоляли:
— Поиграйте, ребята, и сегодня — хочется еще погулять, да и погода дрянь. Сами видите, пойдет снег…
А Митика — нет и нет, ждет его, мол, жена, ей есть нечего.
— Ребята, отвалим вам еще триста лей, поиграйте до вечера! — попросил жених.
— Никаких! Нам пора! Люди мы или нет? Бери, Ангел, свой «проклятущий» и пошли! — набросился Митика на губастого, который еще не прочь был остаться ради денег.
Устали они смертельно.
Часа в четыре сели в санки.
Поглядели вверх — небо почти черное. Все кругом замерло. Снег был какой-то лиловый. Над пустынными полями Мунтении носились вороны. Метель гнала их впереди себя. Музыканты молчали, думали каждый о своем. Някшу в уме подсчитывал, по скольку придется на брата. Он обещал купить сережки одной тощей бабенке, с которой связался. Она не давалась даром, всякий раз ее ублажай подарками. Ангел, веселый-развеселый, под шумок хлебнул лишку при отъезде, чтоб сберечь тепло в дороге. Он стучал ладонью по спинке контрабаса и не чувствовал мороза. Митика Чолан дремал, уронив голову на грудь. Один лишь Думитру подымал посиневшие веки и торопил возницу:
— Дай ты им кнута, не то захватит нас вьюга… Не дотянув до бухарестской заставы, кучер осадил:
— Тпру-у! Слезайте!
Музыканты очнулись, глянули на черные тучи. Кони тревожно храпели.
— Я поеду обратно, пока не замело дорогу. Вы идите прямо и наткнетесь на форт «Кацелу», там перейдете канаву, и сразу за леском — застава. Через полчаса будете в трактире «У повешенного». Закажете литр горячей цуйки — и порядок!..
Цыгане переглянулись. Кучер торопился. Повернул оглобли саней. Думитру струсил:
— Я возвращаюсь обратно. Мы не дойдем до заставы, заметет!
Някшу развернул аккордеон и запел:
Ангел подошел к цимбалисту, успокоил его:
— Брось, Думитру, где наша не пропадала!
— Хоть бы еще версту подвез… Что скажешь, Митика?
Старшой плотнее запахнул белый шелковый шарф вокруг длинной худой шеи и подошел к вознице:
— Давай, друг, хоть до заставы!
Тот не ответил. Похлопал лошадей по крупам, залез в сани, укутал ноги толстой попоной.
— Так вот, — проворчал он наконец, — сами не захотели остаться, испортили нам гулянку… — Хлестнул лошадей и исчез в снежном вихре.