— Встань, чертово отродье! — пнул его Ангел.
Звериный вой затих. Волки были совсем близко и выжидали. Музыканты уже не чувствовали ни холода, ни хлесткого снега. Не могли оторвать взгляд от прыгающих вокруг них огоньков.
Перепуганному насмерть цимбалисту показалось, что весь лес наполнился красными огоньками, которые то приближались, то удалялись…
— Помоги, господь! — задыхался он. — Спаси нас! Не оставь, боже милостивый!..
Бог весть сколько времени простояли они так! Стая неподвижно ждала в темноте. Какой-то волк коротко и жадно завыл. Митика закричал остальным:
— Играйте, играйте, авось напугаются!
Някшу снял с плеча аккордеон и рванул мехи. Долгий, протяжный звук вылетел из сырого инструмента, и волки в смятении отхлынули. Сразу очнулся Думитру, пробежал пальцами по струнам цимбал и толкнул локтем Ангела:
— И ты смычком работай, может, уйдут!
— Громче, громче! — подстегивал их Митика Чолан, весь в холодном поту.
И завывание вьюги было перекрыто неслыханной игрой этого отчаянного оркестра.
К утру старшой совсем закоченел. Скрипка выпала у него из рук, и снег засыпал ее. Слезы текли по его замерзшим щекам:
— Погибаю, братцы, конец! Не оставляйте меня, не покидайте…
Странная игра, уже ни на что не похожая, еще продолжалась. Отбежавшие было на несколько шагов волки снова приблизились. Они присели на задние лапы и ждали. Сизый свет подступающего утра делал их еще страшнее. Они были ростом с телят, с огромными головами и вздыбившейся на загривках шерстью, упорные в своем ожидании. То один, то другой поднимался с места, бросался вперед, но в двух-трех шагах от музыкантов испуганно отскакивал назад. Отчаянное гудение контрабаса заставляло его яростно выть в бессильной злобе.
Митика Чолан невольно пересчитал их. Девять. Они глядели в упор на кучку людей, лязгая челюстями и роняя слюну. Вьюга отошла. Мороз усилился. Старший уже не чувствовал ни рук, ни ног. Так и стояли все четверо, до колен утопая в сугробе. Попробуй сдвинуться с места! Они были слишком легко одеты, в потрепанных, заношенных пальто. У Думитру пошли круги перед глазами. Время от времени с трудом стучал он палочками по струнам цимбал. Он весь побелел, будто кровь из него уходила.
— Не покидайте, братцы, — стонал старшой. — Не бросайте, я уж играть не могу…
— Пой, брат Митика, пой, чтоб согреться, — понукал его Ангел. — Пой, не то сожрут волки…
Митика тупо посмотрел на своих дружков, глянул на волков и затянул дребезжащим голосом:
— Давай, Митика! — воодушевились музыканты.
Старшой приложил руки к груди и выводил, глядя в глаза Някшу:
— Не сдавайся, Митика, — заговорил и Думитру и подошел ближе, с трудом вытаскивая ноги из сугроба.
У старого запевалы глаза тонули в слезах. Он глянул еще раз на волков и словно подстегнул аккордеониста:
Някшу весь взмок. Он вспомнил свою шлюху и тоже залился слезами.
— Играй, ты, играй! — прикрикнул на него Ангел.
— Играй сам, Ангел, я больше не увижу ее на этом свете…
Ангел держался тверже. Его еще согревала водка, выпитая на дорогу. И руки у него не окоченели, и он без устали водил смычком по толстым струнам контрабаса.
— Ничего, пронесет, это я вам говорю, вот уже утро, расцеловал бы его! Должен же кто-нибудь проехать, не может быть иначе!
Но в душе понимал, что если они не выберутся из этого места, где застряли, как в капкане, то спасения не видать. Он глянул на небо, белеющее по краям. Степь отливала голубым, и по ледяной корке мчались наперегонки белые змеи поземки. Пусто кругом. А Бухареста нет и в помине, может, притаился где-то за сугробами, там, по ту сторону леса.
Думитру все выискивал впереди высокое дерево, до которого можно добежать. Но, насколько хватал глаз, стелилась ровная зимняя гладь.
Почувствовал и Някшу предсмертное оцепенение. Ноги у него одеревенели, страшная усталость клонила к земле.
— Пошли, Ангел, — сказал он.
— Куда?
— Выйдем куда-нибудь…
— Пожалуй, но что делать с Митикой и Думитру?
— Оставим. Я больше не могу…
— Покарает нас господь…
Старшой и цимбалист заплакали.