— Не покидайте нас, братцы, у нас дети! Не оставляй меня, Някшу! — умолял Думитру, из последних сил пытаясь сдвинуться с места.
Тот сделал вид, что не слышит, и во всю мочь развернул мехи.
— Играйте туш невесты, чего ждете? Что-нибудь веселое, сырбу…
И пытался отползти подальше от остальных. Он лихорадочно раздвигал мехи.
Ангел закричал ему вслед:
— Не уходи, не уходи, если суждено умереть, то хоть умрем вместе! Слышишь, Някшу, не уходи!
Но тот словно оглох. Аккордеон издавал немыслимые звуки.
— Някшу, я убью тебя! Някшу, ты слышишь? Стой, не уходи!
Някшу рассмеялся как помешанный и, удаляясь, крикнул через плечо:
— Я смываюсь отсюда, краля ждет от меня сережки…
И в бреду воображал себя уже далеко от этого дикого поля, скованного ледяным молчанием.
Ангел не трогался с места. Отсыревшие волоски его смычка рвались, но толстые струны, сделанные из конских кишок, все еще издавали ужасающие стоны.
Някшу не ушел далеко. Шагов через двадцать упал. Не успел приподняться, как стая кинулась на него и в два счета растерзала. Звери дрались и грызлись. Цыгане услышали последний крик, а потом хруст. От аккордеониста остались только латаные ботинки, разорванные мехи инструмента и лоскуты одежды.
Митика Чолан и цимбалист громко проклинали его:
— Так тебе и надо, сукин сын! Поделом тебе…
— Сам себя погубил…
А в голосах их были и ужас, и жалость, и злоба.
— Ближе! — сказал Ангел. — Подойдите ближе и пойте, пойте. Не может быть, чтоб мы погибли…
— Лишь бы ты не устал! — крикнул, лежа в снегу, коченеющий старшой.
Волки вернулись, несколько раз пытались приблизиться к упавшим на снег, но контрабас пугал их.
Ангел побелел, губы обметало замерзающей пеной. Он яростно пилил смычком, почти в беспамятстве согнувшись над контрабасом.
Думитру глядел на зеленоватую корку снега и на неподвижные тени вокруг. Рядом с ним лежал Митика Чолан. Так и замерз со страхом смерти в открытых глазах — казалось, что он еще видит белесое, стылое небо, где, каркая, кружится воронье. Цимбалист бормотал, бормотал, словно старшой мог еще слышать его:
— Когда я сошелся, Митика, с моей, какие были деньки! Четыре дня подряд пили цыгане на свадьбе. Народу — не пробиться… А машины… Драка вышла из-за Тинки на танцах. Меня никто не смел тронуть! Один я был такой! Слышишь, Митика?
Но он не глядел на Митику, зная, что некому ответить. Рядом Ангел продолжал играть на контрабасе. Цимбалист вспомнил о нем:
— Не сдавайся, Ангел, играй, Ангел, давай «Крестную» или «Периницу», играй, как тогда… Вот было, Митика, время… Деревья в цвету, куда ни глянь — красота. А моя-то в белом платье…
И цимбалисту почудилось, что кругом расцвели деревья, что на ветках распевают птицы и солнце припекает… Он уже не чувствовал мороза. От ног подымался к сердцу приятный жар, словно кто-то провел по ним пламенем и они отходили. Так зимними ночами его жена-цыганка растирала ему ноги, чтоб согрелись, чтоб приятно было…
— Не сдавайся, Ангел, держись, — повторял он, уже не слыша музыки. — И как я тебе говорил, брат Митика, все были на свадьбе. Даже мой заклятый враг Кырля, и тот пришел. Он был во фраке и цилиндре. Ничего не скажешь, пройдоха первый сорт, да вы его знали. По нем все цыганки сохли, передрались из-за него. Ну и бой был! Если бы я не разнял их, быть смертоубийству! «Разойдитесь вы, ведьмы!» — кричал я им, а они ни в какую! В клочья разорвали мой свадебный костюм. Было времечко! Ты слышишь, брат Митика?
Никакого ответа. Лишь контрабас Ангела хрипел, как умирающий, да звенели голые ветки деревьев. Над степью незаметно вставало утро. Тут серело, там голубело небо, и все расцветало под едва уловимым солнечным светом. А Думитру лопотал:
— А потом мы поехали к фотографу на автомобилях…
Сладкое тепло разливалось по всему его телу, подступало к голове. Губы двигались все медленней. Он плакал:
— Слышишь, брат Митика?..
В тот же день к вечеру охотники нашли неподалеку от рва форта «Кацелу» Ангела, который все еще играл на контрабасе. У ног его лежали два окоченевших трупа.
Охотников было трое — высокие мужчины, в тулупах, с еще дымящимися ружьями в руках. Они застрелили двух волков и разогнали стаю. Глядели на стоящего перед ними безумца, который играл не переставая. Ангел тихо смеялся, и его правая рука, сведенная в локте, водила порванным смычком по струнам. Рука все еще двигалась, даже когда его заботливо уложили в сани. Уставясь куда-то невидящими глазами, он твердил:
— Говорю, значит, вам, Митика и Думитру, держитесь крепче, я сыграю… Слушайте…