Легкие санки быстро скользили по скрипучему снегу, и охотники вдруг уловили тихое шелестение осипшего голоса:
Закончив, Ангел воскликнул:
— Правда, здорово?
Мертвые лежали рядом, за его спиной. Опять повалил снег, в воздухе кружились легкие крупные хлопья. Охотники поплотней запахнули тулупы и не глядели на Ангела, будто ничего не слышали…
МОРКОВЬ
Как весна подойдет — а такие весны сходят на Куцариду, что разом тает снег, точно слизанный, — бабки гуськом тянутся к дому Маргиолы. Шлеп-шлеп, в чувяках, натянув платок на ухо, чтоб сквозняк не пронял, чих не вызвал, — одна за другой к воротам вдовы.
— Маргиола, сударыня, дома ли ты?
За пожухлой рыжей листвой плюща виднеются мутные, в трещинах окна, замазка облупилась, солнце лепит на них веселые пятачки света. Остро дует мартовский ветер. Кирица ежится, гасит вздувшиеся юбки.
— Маргиола, сударыня!
В ответ слышится сперва кашель, потом уже голос: «Дома я!» Радуется старуха. Коты сигают с лавок, мяучат, просясь во двор, их манит обманчивый зов первого теплого дня.
— Я сейчас! — отзывается из дома старуха.
Над кронами голых акаций поблескивает ярко-голубое небо в складках перистых облаков, похожих на пену морскую.
По тропке со стороны ямы топает-спешит и бабка Мица в стареньком цветастом платье, в черном платке, стянутом под остреньким подбородком. Сходятся бабки, словно сговорились. Земля дышит паром, тепло струится воздух, а у заведения Стере в нос ударяет горько-сладкий дымок прелого мусора, вроде запаха лежалой груши.
Старая скособоченная дверь скрежещет на ржавых петлях, давно не мазанных керосином, и на пороге появляется древняя как мир бабка Маргиола, самой земли прародительница. Она еще больше поседела, светится вся насквозь. Лицо точно пергамент. Она почти не видит, но слышать слышит. Подносит козырьком к глазам костлявую руку, чтоб свет не ослепил, прищуривает глаза и долго глядит в степь.
— Это кто?
— Я, Кирица.
— А, голубушка, заходи…
Гостья заглядывает во двор через обветшалую изгородь.
— Собак еще держишь, Маргиола?
— Что?
— Собаки, говорю, есть?
— Пропали собаки, Кирица, подохли…
— Ай-ай-ай! — удивляется собеседница и будто припоминает, что и в прошлом году задавала этот же вопрос, да забыла.
Открывает калитку, тихонько входит во двор и слушает крик петухов. Уже около полудня, рабочие возвращаются на обед, а ученики парикмахера вынесли стулья и позевывают, греясь на припеке.
Тень старухи чуть ли не в полдвора.
— Вытянулась ты, Кирица! — ни с того ни с сего говорит Маргиола, вроде намекает, что время тянет, смерть вытягивает, а впрочем, так, стариковские слова, кто их поймет…
Обе заходят в дом.
— Садись, Кирица, — предлагает хозяйка.
Глядят друг на дружку.
— Кто еще помер за зиму? — спрашивает одна.
— Да кому же умирать, неужто ты не слыхала? Ушла и Василоя…
— Что поделаешь, уходим, все уходим…
— А я не хочу уходить, дел еще много…
На дворе беспокоятся петухи, сердятся на перемену погоды. Тут и бабка Мица появляется.
— Кума Маргиола, кума Маргиола!
— Кто бы это? — удивляется старуха.
— Мица, кому же еще, и она зиму выдюжила!
Кирица словно сожалеет об этом, потому что, поссорясь как-то, пообещала, что будет есть кутью на ее похоронах.
Вдова заводит и Мицу в дом. Та придирчиво ворчит, оглядывает ветхое жилье, драные занавески, запыленные цветы на окне.
— Как поживаете, сестрицы?
— Хорошо, что нам делается! — с некоторым недовольством отвечает Кирица.
— Слыхали?
— Что?
— Еще одна сбежала от родителей…
— Да ну? Кто же? — хором спрашивают те.
Но не успевает Мица рассказать, как со двора уже кричит писклявым тихим голосом Ликсандра, глухая столетняя бабка.
— А это кто ж? — восклицает бабка Маргиола.
— Никак твоя подруженька, — фыркает Кирица, которая не очень-то ладит и с Ликсандрой.
Когда та входит, сгорбленная пуще, чем в прошлом году, с блуждающим взором, происходит словно немая перекличка: все ли в сборе? Отсутствует Тинка.
Кирица громко спрашивает:
— А морковь у тебя еще есть, Маргиола?
Такой моркови, как у вдовы Миалы, не едал еще никто на Куцариде. Сейчас, когда наступает весна и у всех кончается картошка, бабки знают, что душа просит чего-нибудь сладенького, свежего, чтобы проняло до самого сердца. Маргиола заставляет себя уговаривать: